— Доронин! — крикнул я, не отрывая взгляда от операционного поля, которое видел только я. — Температура?

— Минус сто восемьдесят! — его голос дрожал от смеси страха и возбуждения. — Но я не знаю, как поведет себя зонд! Он не рассчитан…

— Узнаем! Активировать по моей команде! Экспозиция — пять секунд!

Я продолжил продвижение иглы. В замедленном мире Ррыка у меня было время на нечеловеческую точность. Каждое движение выверено до микрона.

Вот она. Пульсирует, как черное, злое сердце. Я вижу ее сосуды, набухшие от крови. Если заморозить ядро, замерзнут и они. Кровоснабжение прекратится. Периферия опухоли начнет отмирать от голода, но медленно, без взрыва, без выброса яда. Это сработает. Это должно сработать!

— Подвожу зонд к центру опухоли, — прокомментировал я ровным голосом. — Контакт через три… два… один…

Кончик иглы коснулся темной, вязкой массы. В Сонаре это выглядело как касание раскаленного металла и сухого льда — шипение, искры, противостояние энергий.

— Активировать крио!

Доронин нажал кнопку.

Мир взорвался холодом. Не болью, не жаром. А тишиной. Абсолютным нулем, где замирает само движение. Вокруг кончика зонда мгновенно образовалась идеальная, прозрачная сфера. Ледяная жемчужина смерти в черном сердце опухоли.

— Три секунды! — считал Доронин. Его голос дрожал, потому что именно на этом моменте у нас всегда и не получалось на симуляторе.

Сфера росла. Миллиметр, два, пять. Она захватывала все больше и больше опухолевой ткани. Я видел, как микроскопические кристаллы льда прорастают по сосудам опухоли, закупоривая их, как ледяные тромбы.

Кровоток прекратился. Опухоль лишилась питания.

— Четыре секунды! Пять! Отключаю!

Холод исчез так же внезапно, как появился. Но ледяная сфера осталась. В самом центре опухоли теперь был идеальный шар замороженной, мертвой ткани диаметром около сантиметра. Ядро было уничтожено. Заключено в ледяную тюрьму собственного изготовления.

И самое главное — никакого выброса токсинов. Цепная реакция отека была оборвана.

— Мониторы? — спросил я, все еще не выходя из Сонара.

— Стабильно! — голос Астафьевой звучал изумленно, в нем слышалось неверие. — Никаких изменений! Отек… боже мой, отек остановился!

Я начал медленно выводить иглу. Миллиметр за миллиметром, по той же, уже знакомой траектории.

Обратный путь не менее опасен. Не спешить. Не расслабляться. Еще не все. Мы еще не победили.

Золотое сияние вокруг головы Ксении начало заметно тускнеть. Ррык слабел. Десять минут подходили к концу.

— Давай, двуногий! — Фырк прыгал на месте. — Еще немного! Ррык держится из последних сил!

— Вывожу зонд… Глубина сорок миллиметров… тридцать… двадцать… Десять миллиметров… пять… Зонд извлечен!

Я отбросил иглу в лоток. Матрона Егоровна мгновенно накрыла крошечную точку входа стерильной салфеткой.

Ррык пошатнулся. Золотое сияние погасло, как выключенная лампа. Его призрачная фигура стала почти прозрачной, едва различимой.

— Все… лекарь… — его голос был едва слышным эхом, донесшимся из ниоткуда. — Больше… не могу…

Массивное тело льва осело, растворяясь в воздухе. Через секунду от него не осталось и следа.

И в ту же секунду на кардиомониторе снова воцарилась прямая линия.

Искусственная поддержка жизни исчезла.

— Артем! — скомандовал я. — Теперь твой выход! Запускай сердце!

Анестезиолог уже был готов. Он ждал этого момента.

— Адреналин пошел! Атропин следом! Заряд триста шестьдесят! ВСЕМ ОТОЙТИ!

Разряд.

Тело дернулось.

Секунда оглушающей тишины. Две. Три. Все взгляды были прикованы к монитору.

Давай. Ну же, давай. Ты сильная. Ты упрямая. Борись. Запустись. Ради моря. Ради отца. Ради себя. Ну же…

И тут — пик на мониторе. Крошечный, неуверенный, слабый, но он был. Потом еще один. И еще.

Синусовый ритм. Медленный — пятьдесят ударов в минуту. Но свой, настоящий, живой.

— Есть ритм! — заорал Артем, и в его голосе была чистая, незамутненная радость. — Синусовый ритм! Давление шестьдесят на сорок и растет!

Вся операционная выдохнула разом. Громкий, общий выдох облегчения. Будто мы все десять минут не дышали вместе с Ксенией.

Неволин медленно, очень медленно опустился на ближайший стул. Просто сел посреди стерильной операционной, уронив голову на руки, и его плечи затряслись.

Астафьева сняла очки и принялась яростно протирать их — хотя все видели, что она просто вытирает слезы.

Доронин обнимал свой крио-зонд, как любимого ребенка, бормоча что-то бессвязное про гениальность отрицательных температур.

Матрона Егоровна молча отвернулась к столику с инструментами, но я видел, как дрожат ее широкие, сильные плечи.