Шрифт:
В ту же секунду на экране Арбенин открыл свою шкатулку. Достал идентичные ампулы.
— Получил, — подтвердил он, поднося ампулу со «Слезами» к свету. — Восхитительно. Концентрация зашкаливает. Это как держать в руках звезду. Маленькую, холодную звезду, готовую взорваться.
— Вы сможете расшифровать формулу? — спросил я.
— Теоретически — да. Практически… Шансы пятьдесят на пятьдесят. Либо я найду правильную последовательность, либо взорву свою лабораторию. А она застрахована на миллион императорских рублей, между прочим.
— У нас нет выбора.
— У ВАС нет выбора, — отрезал он. — У меня есть. Я могу просто отключиться и заняться своими делами. У меня важный заказ от Гильдии. И все ингредиенты теперь у меня…
Глава 7
Приемный покой Владимирской областной больницы.
Игорь Степанович Шаповалов больше не чувствовал собственного тела. Сорок шесть часов без сна превратили его в машину, работающую на чистой силе воли и литрах кофе, который уже давно перестал помогать.
Зрение периодически расплывалось, превращая лица коллег и пациентов в блеклые пятна, в ушах стоял непрерывный звон, а руки мелко дрожали, когда он думал, что никто не видит.
Мишка. Не думать о Мишке. Он с Разумовским. В лучших руках. В единственных руках, которым он теперь доверял. Если начну думать о нем — развалюсь. А я не имею права. Эти люди…
Приемный покой Владимирской областной больницы превратился в филиал ада.
Каталки стояли впритирку, образуя лабиринт из металлических решеток страданий, узкие проходы между жизнью и смертью. На полу — матрасы, грязные простыни, даже просто куски картона, на которых лежали те, кому не хватило коек.
Стоны сливались в единый, монотонный, нескончаемый хор обреченности. А запах… его не перебивала даже хлорка.
— Где носилки?! — заорал кто-то из ординаторов, его молодой голос срывался на истерику.
— Кончились! Все заняты!
— ЛЕКАРЬ! ПОМОГИТЕ! ОН УМИРАЕТ!
Шаповалов резко обернулся.
У входа, только что ввезенная бригадой скорой, стояла каталка. На ней — мужчина лет пятидесяти. Крупный, килограммов сто двадцать. Лицо багровое, переходящее в синеву.
Губы черные. Глаза выкатились. Хрипы, вырывающиеся из его груди, были такими громкими, что перекрывали общий гвалт.
Острая дыхательная недостаточность. Тотальный отек легких. Сатурация процентов пятьдесят, не больше. Минуты до остановки сердца. Может, секунды.
— ДОРОГУ! — Шаповалов бросился к каталке, расталкивая людей плечами. — ЭКСТРЕННЫЙ ПАЦИЕНТ! С ДОРОГИ, МАТЬ ВАШУ!
Он схватился за поручни каталки. Металл был холодным и скользким от чьей-то крови. Он покатил ее сам — санитаров не было, все были заняты.
Молодой ординатор — совсем мальчишка, интерн, вчера из института — побежал рядом, задыхаясь.
— Игорь Степанович, может, высокопоточный кислород? Я читал, что при вирусных пневмониях…
— ЧИТАЛ?! — рявкнул Шаповалов, не сбавляя скорости. — Ты ВИДИШЬ цианоз? Губы ЧЕРНЫЕ! Это тотальный отек! Альвеолы заполнены жидкостью! Хоть чистым кислородом его облей — не поможет! Только интубация и ИВЛ! И то если успеем!
— Но в протоколе написано…
— В ЖОПУ ПРОТОКОЛЫ! Смотри на пациента, а не на бумажки!
Они неслись по забитому коридору. Шаповалов врезался плечом в стоящую капельницу — та с лязгом полетела на пол.
— Лифт! — крикнул ординатор, отчаянно тыкая в кнопку вызова.
Табло показывало — кабина на пятом этаже.
— Нет времени! Лестница!
— Но это же четвертый этаж! С каталкой не поднимем!
— Поднимем! Хватай задний край! ЖИВО!
Шаповалов схватил каталку за передний край, ординатор — за задний. Подбежавшая медсестра потянулась к пульсу на сонной артерии. Ее лицо все сказало без слов.
— Игорь Степанович… — она покачала головой. — Поздно. Мы не успели.
— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!
Шаповалов оттолкнул ее. Сам схватил запястье — пульса нет. Приложил ухо к груди — тишина. Выхватил из ее кармана фонарик, посветил в глаза — зрачки широкие, как черные дыры, реакции ноль.
Труп. Еще один труп. Двадцать третий за сегодня? Двадцать четвертый? Он перестал считать после пятнадцатого.
Он медленно накрыл лицо мертвеца простыней. Белая ткань мгновенно пропиталась розовой пеной, выступившей из носа и рта — легкие буквально растворились в кровавой жиже.
— В морг, — сказал он глухо.