— Это приказ отца, — отрезал Шаповалов. Закон был на его стороне. Он — законный представитель. Он принимает решения о лечении. Даже если мать против. Особенно если мать в истерике и не может мыслить рационально.

— И просьба коллеги, — добавил он, и его голос смягчился.

Коллега просит коллегу. Лекарь просит лекаря. Делай то, что считаешь правильным. Используй свои знания, свой опыт, свою интуицию. Спаси, если можешь. Если не можешь — хотя бы попытайся.

— Понял. Введу немедленно. Буду держать вас в курсе.

— Разумовский… — Шаповалов замялся. Как сказать? Как выразить словами весь тот ужас, что разрывал его на части? — Если… если что-то пойдет не так…

«Если он умрет. Если антидот убьет его. Если вместо спасения будет агония».

— Все будет хорошо, — твердо сказал Разумовский. — Я не дам ему умереть.

Обещание. Лекарь — лекарю. Это сильнее любой клятвы. «Мы знаем цену обещаний. Знаем, как тяжело их сдержать. И все равно даем. Потому что иначе — никак».

— Спасибо.

Шаповалов отключился.

Все. Решение принято. Кости брошены. Рубикон перейден. Остается только ждать.

И работать. Потому что здесь триста человек, которым тоже нужна помощь.

Которые тоже чьи-то дети.

Он повернулся к каталке, на которой лежал молодой парень с проломленным черепом. Отодвинул свою личную трагедию на второй план, чтобы выполнить свой долг.

Центральная Муромская больница

Дверь в палату открылась беззвучно.

Петли были смазаны до идеального состояния — одно из негласных требований реанимации, где каждый лишний звук, каждый скрип или лязг может стать последней каплей для умирающего организма.

Но сейчас эта тишина давила сильнее любого грохота.

В руках у меня двадцать миллилитров неизвестности. Светящаяся жидкость в шприце — либо эликсир жизни, либо самый изощренный яд, когда-либо созданный человеком.

И я сейчас введу это шестилетнему ребенку.

Я вошел первым.

За мной, как тени, скользнули Кобрук и Серебряный.

Палата встретила нас организованным хаосом. У кровати Мишки — Кашин и три медсестры. Все в полной боевой готовности: стерильные халаты, двойные перчатки, маски, защитные экраны на лицах, шапочки.

Как хирургическая бригада перед операцией на открытом сердце.

Они понимали важность момента. Это не просто введение лекарства.

Это либо прорыв в медицине, либо убийство ребенка во имя науки.

И каждый из них сейчас становился моим соучастником. Героем или преступником — зависело от результата.

Кашин стоял у мониторов, внешне абсолютно спокойный. Левое веко едва заметно подергивается — признак запредельного стресса.

Хороший лекарь. Опытный, хладнокровный реаниматолог. Спас сотни жизней. И сейчас боится как интерн на своем первом дежурстве. Потому что это была неизведанная территория.

— Илья Григорьевич, — Кашин кивнул мне. Голос ровный, профессиональный, ни единой дрожащей нотки. — Состояние стабильно критическое. Держится исключительно на препаратах и аппаратной поддержке.

Я подошел к кровати.

Мишка. Шесть лет. Он должен был сейчас бегать во дворе, играть в войнушку, собирать конструктор. Вместо этого — он лежал, подключенный к дюжине аппаратов, больше похожий на подопытного киборга, чем на ребенка.

Маленький. Какой же он маленький. Болезнь иссушила его, превратила в маленького, хрупкого птенца, выпавшего из гнезда.

Мониторы над кроватью рисовали картину медицинского апокалипсиса:

ЧСС: 165 уд/мин (норма 70–110)

АД: 75/40 мм. рт.ст (поддерживается лошадиными дозами вазопрессоров)

Сатурация: 84% (на 100% кислороде — его легкие почти не работали)

Температура: 39,2°C (и она продолжала расти, несмотря на жаропонижающие)

Цифры смерти.

Каждый из этих параметров кричал: «Этот организм умирает!»

Его сердце колотилось как загнанное, в отчаянной попытке компенсировать падающее давление. Давление держалось только на допамине и норадреналине — без них оно рухнуло бы за считанные минуты.

Легкие превратились в забитые кровью мешки — аппарат ЭКМО делал за них всю работу. Температура — верный признак массивного, неконтролируемого воспаления, цитокинового шторма. Его собственный организм пожирал сам себя в попытке убить вирус.

Я активировал Сонар. Мне нужно было увидеть истинную картину, а не ее бледное отражение на экране монитора. Вирус… Он был везде. Превращал живую, теплую ткань в свою холодную, кристаллическую колонию.

Картина была хуже, чем я ожидал. Гораздо хуже.