Первый кризис был преодолен. Мы выиграли время. Но это была лишь битва за плацдарм. Основное сражение было еще впереди.

Прошло два часа с момента первого разреза — два часа непрерывной, изматывающей борьбы с кровотечением и тщательной подготовки плацдарма.

Теперь печеночная артерия была полностью выделена из окружающих тканей. Передо мной, на дне раны, лежал тонкий, пульсирующий в такт сердцу сосуд диаметром не более четырех миллиметров.

Его стенки были синюшными, напряженными и бугристыми. Внутри сидел наш враг. Момент истины.

Вся предыдущая работа — диагностика, остановка кровотечения — была лишь прелюдией. Основное действие начиналось сейчас.

Одно неверное движение — и мы получим либо неконтролируемое кровотечение, либо необратимый тромбоз. Право на ошибку отсутствовало.

— Подкатываем микроскоп, — скомандовал я.

Операционная сестра и Артем подкатили к столу массивный операционный микроскоп — гордость ЛОР-отделения, выпрошенный нами на время операции.

Я склонился к окулярам. Настроил межзрачковое расстояние — шестьдесят восемь миллиметров. Сфокусировался.

При двадцатикратном увеличении стенка сосуда предстала передо мной, как поверхность чужой, враждебной планеты — каждая неровность, каждая извилина была видна в мельчайших деталях.

— Сосудистые турникеты, проксимальнее и дистальнее, — отдал я следующую команду.

Турникеты пережмут артерию до и после зоны интереса. Это даст нам «сухое» операционное поле, но запустит таймер.

Киселев, работая теперь как безупречный ассистент, аккуратно подвел под артерию тонкие резиновые полоски и мягко затянул их, пережимая кровоток. Пульсация сосуда прекратилась.

— Засекаем время, — сказал я, не отрываясь от окуляров. — У нас максимум двадцать минут тепловой ишемии печени.

— Время пошло, — ровным голосом подтвердил Артем.

— Артем, снижай давление до восьмидесяти систолического. Управляемая гипотония, — скомандовал я.

— Начинаю инфузию нитропруссида натрия. Титрую по эффекту, — тут же отозвал реаниматолог.

Пока Артем возился с капельницей, я протянул руку.

— Микроскальпель.

Сестра вложила мне в пальцы ювелирный инструмент с лезвием размером всего в три миллиметра. Разрез должен быть идеальным. Продольный, по передней стенке. Длина — ровно восемь миллиметров. Недостаточная длина не позволит извлечь паразита. Избыточная — ослабит стенку и критически затруднит ушивание.

Под микроскопом я навел кончик лезвия на синюшную стенку артерии. Глубокий вдох. Задержка дыхания. Плавное, контролируемое движение.

Стенка артерии послушно разошлась. Из просвета показалась темная, почти черная, густая кровь — застойная, лишенная кислорода. И там, в глубине, медленно извиваясь в этой темной крови, был…

Он!

Паразит. Около сантиметра отвратительной, плоской, листовидной плоти, покрытой блестящей слизью. На его брюшной стороне я отчетливо видел две мощные присоски, которыми он цеплялся за внутреннюю стенку сосуда.

— Фу, мерзость какая! — с отвращением пискнул Фырк, который устроился на моем плече и тоже заглядывал в окуляр. — Как большая, слизкая пиявка!

— Микропинцет Дебейки, — произнес я, протягивая руку.

Марина Сергеевна подала мне длинный, двадцатисантиметровый инструмент с тонкими, как иглы, браншами, специально созданными, чтобы держать, но не повреждать нежные ткани сосудов.

Главное — не раздавить его.

Если его тело будет повреждено, в кровоток попадет огромное количество антигенов, что вызовет анафилактический шок, который мы уже не купируем.

Захват должен быть мягким, но твердым. Взять его за головной конец, чуть ниже ротовой присоски.

Я осторожно ввел кончики пинцета в разрез.

На мониторе, куда выводилось изображение с микроскопа, все затаив дыхание следили за медленным танцем двух тонких стальных лепестков. Миллиметр за миллиметром я приближался к извивающемуся телу.

Еще чуть-чуть…

Но как только холодные кончики пинцета коснулись его слизистого тела, существо отреагировало с невероятной скоростью. Оно резко сократилось, как сжатая пружина, и метнулось вглубь артерии, в сторону ворот печени, мгновенно скрывшись из виду.

— Черт! — не сдержался я. — Он уходит!

— Что происходит? — встревоженно спросил Киселев, который видел на мониторе лишь то, как кончик моего пинцета ткнулся в пустоту.

— Он реагирует на металл! Чувствует прикосновение!

Он разумен. Или, по крайней мере, обладает сложнейшими рефлексами. Он воспринимает инструмент как угрозу.

Вторая попытка.

Я попробовал зайти с другой стороны, подцепить его за хвостовой конец, пока он снова медленно выползал к разрезу. Бесполезно.