Рубин молча, с лицом каменного изваяния, кивнул и, не проронив больше ни слова, вышел, с силой хлопнув дверью. Его поражение было полным и унизительным.

Мы с Мышкиным остались одни с 'овощами"-заключенными. Диагноз был поставлен, но главные вопросы оставались. Кто и, главное, как умудрялся травить их в стенах строго охраняемого изолятора? Расследование только начиналось.

— Можно их вылечить? — спросил он после долгой паузы, и в его голосе прозвучала нотка надежды.

Миелиновые оболочки — это изоляция для нервных волокон. Без них сигнал рассеивается. Мозг превращается в хаотичный набор коротких замыканий. Это структурное, необратимое повреждение. Это не лечится. Никогда.

Я медленно покачал головой.

— Повреждения миелиновых оболочек необратимы. Мы можем остановить дальнейшее отравление, но память, навыки, личность… им уже не вернуть. Архивариус не просто заставил их замолчать. Он стер их. Навсегда.

Мышкин с силой ударил кулаком по столу.

— Сволочь…

Я молчал. Это не работа импульсивного убийцы. Это действие холодного, расчетливого стратега. Он не убивает, потому что трупы оставляют следы и вызывают расследования.

Он «стирает». Превращает людей в пустые оболочки. Это чище.

И, пожалуй, гораздо страшнее. Он не просто преступник. Он системный игрок, который видит в людях лишь фигуры на доске, которые можно убрать, когда они выполнили свою функцию.

Человек, способный на такое, не остановится ни перед чем.

— Знаешь, двуногий, — мысленно заметил Фырк, и в его голосе не было ни капли привычного ехидства. — Этот Архивариус — настоящий монстр. Даже я, циничный бурундук с многовековым опытом, в шоке от такой методичной жестокости.

— Согласен. И нам нужно быть очень осторожными. Он играет на несколько ходов вперед.

Мы с Мышкиным покинули следственный изолятор и молча сели в машину. Гнетущая атмосфера тюрьмы, казалось, прилипла к одежде, и даже свежий воздух на улице не мог ее развеять.

— Ты гений, Илья, — инквизитор покачал головой, когда седан тронулся с места. Он был явно воодушевлен прорывом. — Теперь я знаю, что искать. Не мага-боевика, а тихого алхимика или травника. И утечку в системе тюремного снабжения.

Он радовался новой зацепке. А я думал о том, что только что видел две смерти, которые еще не наступили физически.

Серые стены следственного изолятора остались позади.

Я вышел на улицу постарайся выглядеть спокойным, но внутри все кипело. Прохладный утренний воздух, пахнущий озоном, не принес облегчения, не смог развеять тот могильный холод, что я унес с собой из камеры допросов.

Волков и Сычев — два человека, превращенные в пустые, мычащие оболочки. Борисова — мертва при крайне подозрительных обстоятельствах. Архивариус не просто заметал следы. Он методично, с хирургической точностью, расчищал игровое поле, убирая скомпрометированные фигуры.

— Какие будут мысли, Илья? — спросил Мышкин, заводя двигатель черного седана. Его голос был тихим, лишенным обычной официальности.

Он больше не обращался ко мне как следователь к свидетелю. Он обращался как один профессионал, зашедший в тупик, к другому, который только что показал ему выход.

Он спрашивал не о планах на вечер. Он спрашивал о войне. О следующем шаге против невидимого врага, который только что продемонстрировал свою безжалостность и всепроникающую власть.

Но я устал от хаоса интриг, от лжи и недомолвок. Мне нужно было вернуться туда, где правила были ясны, где результат зависел только от моих знаний и твердости рук. В операционную.

Я посмотрел в сторону больницы, видневшейся в конце улицы.

— Пока никаких. Я буду делать то, что и всегда. Спасать людей. И один из них сейчас лежит и ждет моей помощи. Сначала я обезврежу бомбу.

— Может, домой? — в голосе инквизитора прозвучало неподдельное беспокойство. — Отдохнешь хоть час? Ты выглядишь так, будто сам только что из камеры пыток вышел.

— В больницу, — отрезал я. — У Шахназарова мукоцеле. Если не прооперировать сегодня, завтра может быть поздно.

— Лукавишь, двуногий, — мысленно прокомментировал Фырк, который до этого молча сидел у меня на плече, впитывая мрачную атмосферу. — Ты просто хочешь резать, чтобы пока не думать о том, что творится вокруг. Хочешь отправиться в свою операционную, где все понятно и все под твоим контролем.

Он был прав, конечно. Абсолютно прав. Хирургия была моим убежищем. Моим наркотиком. Способом навести порядок хотя бы в одном, отдельно взятом организме, когда весь мир вокруг погружался в хаос.

Это не плохо. Всем нужна своя отдушина. У меня она вот такая. Пациентам от этого только польза.

В конечном итоге поимкой Архивариуса должен заниматься Мышкин и полиция, а не я. Мои ресурсы ограничены. Только вот именно эта мысль и не давала мне покоя. Нужно было привести в порядок голову, чтобы понять дальнеший ход событий.