Кто-то рванулся и слабо вскрикнул.

– А! попались! – торжественно сказал Граблин, потянув к себе как смоль черную косу.

– Пустите! – отвечал ему женский голос, сердитый, но звучный.

– Нет, не пущу! – отвечал Граблин, любуясь роскошными волосами.

Рябина закачалась и в третий раз облила его, детский смех послышался за забором. Граблин жался к нему, повторяя:

– Тешьтесь, тешьтесь… мне все равно!

Но вдруг он вскрикнул и, отклонившись от забора, сердито сказал:

– А! колоться булавками! хорошо же, я не выпущу косы!

И, поглаживая косу, он хвалил ее и тянул к себе. Ему противились.

– Что вы делаете? – раздался голос над его головой.

Он поднял голову и увидел на заборе личико белокурой девочки лет двенадцати, с лукавыми глазами и раскрасневшимися щеками.

– А, а, а, здравствуйте! – сказал Граблин.

– Оставьте косу! – настойчиво закричала ему девочка.

– Зачем вы колетесь булавками? – спросил он.

– Мы и не думали!

– Как не думали? вы, пожалуй, станете отпираться, что и рябину не качали на меня?

– Нет! – смело отвечала девочка, едва сдерживая радостный смех, что детские их шутки удались. – А! а, а! так-то: вы отпираетесь! – протяжно сказал Граблин и сильнее потянул к себе косу.

– Ну, что это? – жалобным и пугливым голосом проговорила ему из-за забора невидимая его пленница, а белокурая девочка, вся вспыхнув, повелительно закричала на Граблина:

– Что вы делаете! как вы смеете! знаете ли, что это наша барыш…

– Соня! – крикнула строго пленница.

Соня скрылась.

– А, Соня! – весело сказал Граблин и, обращаясь к своей пленнице, спросил: – А вас как зовут?

– На что вам?

– Мне хочется знать имя той, у которой такие удивительные волосы.

– Федора! – скороговоркой отвечала пленница.

– Федора? не может быть!

– Право.

– А по батюшке как?

– Фарафонтьевна.

– У, у, у! какое мудреное имя! – заметил Граблин.

Пленница пробовала освободить свою косу; но Граблин держал ее крепко.

– Пустите меня! – сказала она таким голосом, что Граблин быстро спросил:

– А который вам год?

– Двенадцать!

– Двенадцать… – протяжно повторил Граблин и потом наставительно продолжал: – Зачем же вы шалили?

Ему ничего не отвечали.

– Соня, а Соня! правда, что твою барышню зовут Федорой Фарафонтьевной? – спросил Граблин.

Пленница засмеялась и отвечала:

– Ее нет, она сейчас придет!

– А зачем она пошла?

– Жаловаться на вас!

– Кому?

– Кому нужно!

– Вам же будет стыдно, когда узнают, что вы…

– Я вам подарю букет цветов из нашего сада, пустите меня! – живо перебила его пленница.

– Нет! я не хочу ваших цветов, а дайте мне слово, в первый раз, что я вас увижу, вы попросите у меня прощенья и поцелуете меня!

– Извольте, хоть сто раз! – весело отвечала пленница.

– Ну, значит, что вы меня обманете, если так охотно согласились.

– Зачем мне вас обманывать! я это со страху сказала: боюсь, что меня накажут… вам не стыдно и не жаль будет меня? – вкрадчиво, жалобным голосом спросила пленница.

Граблин пожал плечами.

– Знаете ли что, – отвечал он, – вы обманули меня: вам не двенадцать лет!

Пленница молчала.

– Хотите, я выпущу вас, только просуньте мне вашу ручку, чтоб я мог на нее посмотреть и поцеловать ее.

– Ну, что же вы, согласны? а не то, я так целую ночь простою!
–

– Стойте, сколько вам угодно, но я не дам вам руку целовать! – отвечала пленница.

– Почему?

– У меня руки грязны!

– Не может быть! – смеясь, сказал Граблин.

– Божусь, и они такие большие, что надо будет весь забор ломать.

– Ну, подставьте губки.

– Тоже не могу: я чернику ела сейчас! – смеясь отвечала пленница.

– Вы просто смеетесь надо мною! – сердито сказал Граблин и, потянув к себе косу, продолжал: – Ну если вы не хотите мне дать вашу ручку поцеловать, так я буду целовать вашу косу.

– Целуйте, сколько душе угодно: они у меня подвязные.

– Не может быть! в ваши лета вам не позволили бы подвязных кос носить.