– Вика, мне отчего-то кажется, что вы знаете кое-что еще.

Я сказал настолько твердо, чтобы и сомнений не оставалось. Уж я-то, дескать, знаю, и только жду чистосердечного признания. Иначе – инспектор ди Дуэро и все вытекающие последствия. Я вовсе не хотел нарочно запугивать бедняжку, но мое дело было прежде всего.

– Я не знаю, не знаю! Честное вам слово даю, Алексей Львович. Я только видела издалека, – захныкала Вика, сбилась с ритма и хлебнула воды.

Я перестал загребать руками, остановился, помог ей отдышаться. Потом аккуратно отбуксировал к краю бассейна. Мы уцепились для надежности за поручень.

– Так что же вы видели или не видели? – спросил я словно бы равнодушно, а сердце при этом выстукивало уйму ударов в минуту. Если бы оно внезапно вырвалось из моей груди, то взбило бы нежную голубую воду в сливочную пену.

– Мне кажется, я видела убийцу, – страшно скрививши свое кукольно-красивое личико, прошептала Вика, не понарошку испугалась вырвавшимся у нее словам и спрятала от меня глаза.

Нас давно уж было трое. Как три мушкетера, и на всех – одна Констанция Бонасье. Или королева Анна, или Миледи, ей бы подошел в некоторой своей части каждый персонаж. Это я о Наташе. А к чему говорю? Позвольте уж объяснять наше общее прошлое постепенно и по частям, чтобы излишне не утомлять внимание. Немного здесь, немного там. Потому что без прошлого непонятным увидится и настоящее.

Мы не то чтобы выросли вместе. Хотя и вместе тоже. Но и каждый сам по себе. Жили, да, рядом. В одном доме жили, кроме Наташи. Ее пятиэтажка стояла напротив, но двор был у нас общий. А во дворе – небольшой, с пятачок, стадиончик, игровая площадка с дощатым ограждением и металлической сеткой, натянутой поверху. На зиму заливался каток, и получалось вполне сносное пространство для хоккейных забав. Доморощенные Третьяки и Фетисовы летали тут с дешевенькими клюшками, а вместо настоящей шайбы иногда гоняли черт знает что. На площадку вечерами светили два фонаря, крики разгоряченных атакующих и ругань вратарей не смолкали до поздней ночи. Но никто из обывателей возражений не высказывал, по крайней мере, громко. Пусть уж лучше детвора носится с клюшками, подражая хорошим в общем-то примерам, чем нюхает клей по дворницким и подвалам. Летом, само собой, стадиончик оборачивался футбольным полем, а когда играли и в городки, это – по настроению.

И миновать нашу площадку окрестному подрастающему поколению не было никакой возможности. Она представлялась такой же неотвратимой вехой пути, как для незабвенного Венечки Ерофеева – Курский вокзал. Здесь кипели страсти и сражения, зачинались ссоры и коалиции союзников, любовные симпатии к девчонкам вспыхивали тут же, у дощатой ограды. Иногда над головами витали городские легенды о случайно проходящих мимо тренерах ЦСКА и «Динамо» и о каких-то немедленных приглашениях наших хоккейных головорезов прямо в сборную страны. Врали напропалую и также безоглядно верили в самые фантастические выдумки. Что татарин-дворник дедушка Рустик в войну был турецким шпионом у немцев, перевербованным после советской разведкой, но плохо выучил русский язык и с тех пор вынужденно работает в нашем ЖЭКе. Что баба Катя из третьего этажа, громкая старуха с ярко накрашенными губами, служившая некогда провизором аптеки в Охотном ряду, на самом деле в сорок пятом вместо Егорова водрузила флаг над рейхстагом, только об этом умолчали, потому что женщина.

Я и сам морочил головы приятелям и подружкам, будто мой отец – международный журналист и вечно в разъездах, оттого редко бывает дома. А он давно уж был с нами в разводе, и лишь пару раз в месяц навещал, преимущественно меня. Отец вообще мало когда выезжал из Москвы. Видный работник Госплана, в основном бумажный, он, как номенклатурный служащий, был человеком обеспеченным. В новой его семье уже имелся чужой ребенок, худосочный и болезненный мальчик Ванечка, и родных детей, кроме меня, у отца не предвиделось. Потому и щедрость его ко мне не знала бы предела, если б не мамины возражения. Красивые, дорогие импортные джинсы? Да, пожалуйста, но не более одной пары за раз. Если куртка-«аляска», тогда не нужно дубленку. И так во всем. Я не жаловался, и без того одет был куда лучше многих. А как учила мама, излишества развращают человека. И я не давал себя развращать. В школе ратовал за идеалы, и очень складно, потому что избирался постоянно то в председатели ленинского совета, то в учком, то в совет дружины. Но товарищей, истинных и близких мне, как ни странно, там не приобрел. Друзья мои находились здесь, на этом самом футбольно-хоккейном пятачке, и никаких иных я не желал себе.

Ника Пряничников был на год младше меня, а Тошка Ливадин – тот мой ровесник. Играли мы, уж конечно, в одной команде. Тошка и Ника, как получится, то в нападении, то в защите, оба уже тогда отличались завидными габаритами. А я, как самый вертлявый, пусть и тощенький в сравнении с ними, обычно стоял на воротах. Футбольных или хоккейных, все равно. Но никаких тычков и выкриков «эх, шляпа!» в свой адрес никогда не получал. И вовсе не потому, что был уж таким идеальным вратарем. А просто из-за своей привычки вступаться за справедливость. Тут тоже не обошлось без влияния мамы. Все должно происходить по закону и точка. Если сжулил или провел нечестный прием, – будь любезен, отвечай. И я требовал нарушителей к ответу. Вообще-то в то время я несколько верховодил своими друзьями, если можно так сказать. Конечно, Ника и Тошка были и сами неглупы и с усами. Но и руководство мое скорее получалось тайным, чем явным. Я выступал арбитром в спорах и разрешал их настолько безапелляционно и доказательно, что являлся для своих товарищей последней инстанцией: как Леха скажет, так и будет. Эдаким самодельным Протагором выступал, как мера всех вещей. Теперь и вспомнить смешно.

Семьи Ливадиных и Пряничниковых были попроще моей. Середнячки-интеллигенты, перебивающиеся от получки до аванса. У Ливадиных пели под гитару, сооружая подчас стол для гостей на последние деньги. Отец Тошки, бородатый и громогласный, оголтелый походник и любитель отечественного экстрима на байдарках, собирал приятелей толпами. Потому дом у Ливадиных не отличался даже относительным достатком. Тесные, потрепанные кроссовки на любые времена года и отцовская брезентовая куртка, на рукавах в подпалинах от костров – вот и вся Тошкина одежда. Но мне она казалась верхом романтики и куда лучше моего собственного, заграничного «прикида». А родители Никиты, те были просто очень пожилые люди. Первый их ребенок, тоже сын, погиб лет в двенадцать, несчастливо и глупо, об этом в нашем доме все знали. Выскочил на проезжую часть, и тормоз у новенького вроде велосипеда не сработал. Так что Никита, поздний ребенок, был единственной их отрадой. Сам глава семьи Пряничниковых, кажется, уже к седьмому моему классу, не работал, часто хворал, и оттого пребывал на одной лишь заслуженной пенсии. А какова она у рядового инженера теплоцентрали, надо ли объяснять! Мама Ники, учитель начальных классов, тоже не приносила в семейный бюджет тысяч рублей. Так что жили Пряничниковы, по выражению их соседей, «чистенько, но бедненько». Вообще, в нашем доме контингент жильцов изменялся крайне редко. Старые дома и особнячки в районе Бауманского училища, старая Москва, чуть ли не петровской застройки, старые парки и старые узкие улицы, старые кряжистые деревья и старые люди. В этой атмосфере, редкой для большого города, я и вырос.

С Никой и Тошкой мы учились в разных школах. Они – по соседству, в так называемой школе «дворовой», то есть обыкновенной. А я в испанской, специализированно-языковой, куда меня определила мама, Августа Романовна. И как всегда, прежде чем принять решение, разъяснила мне, первокласснику:

– У тебя, Лешенька, способности к языкам. А способности надо развивать с детства.

И я не спорил. Надо так надо. Мама вообще все и всегда знала лучше. У нее была тогда такая работа – смотреть, чтобы человеческая жизнь происходила правильно. Звучит забавно, но мамина должность именовалась так: заведующая отделом идеологической работы райкома партии. Поэтому и квартиру мы занимали большую, трехкомнатную, маме полагался еще и кабинет. Правда, дом наш был самым обыкновенным. Древняя, кирпичная пятиэтажка, еще досталинских времен, без лифта и мусоропровода, с газовыми колонками на кухнях. Но в нашей квартире мама прожила всю жизнь, и ее родители тоже, какое-то время – и мой отец. И менять ее на что-то иное, пусть и более благоустроенное, мама не желала ни за какие сладкие коврижки.