– Ты хочешь, пока добро без глазу, нажиться на остром дефиците, а себя обманываешь, чтоб стыд глаза не выжег, – резко ответил я. Так, что и сам пожалел.

– Это только пока, – не обиделся Ника, а вроде бы оправдываться начал. – Надо создать базу. А потом! Потом… Я, может, такие авто стану строить, что все ахнут. Полработы дураку не показывают, ты уж извини. А то давай ко мне? Ну кому сейчас нужна твоя латынь?

– Мне нужна. Это, между прочим, тоже своего рода свобода. А на грош пятаков искать я не буду, и теперь ты меня извини, – возразил я с горечью. – Что у тебя вырастет из твоего предприятия, я наперед не скажу. Но знай. Кто сеет лебеду и крапиву, у того не взойдет вдруг сытная рожь.

– Это ты мне оттого говоришь, что трусишь! И сознаться боишься! – Ника не закричал, но произносил слова так, как только Архимед мог восклицать о своей «эврике». – Потому что твоя дорога ведет в тупик, а свернуть духу не хватает. Ты всегда опасался выходить за рамки. А их уж нет давно. И ты нагой в чистом поле! Потому что в гордыне погибать не страшно, а страшно дело делать. Ты всегда не терпел лишние хлопоты и бегал от жизни в кусты, и голову мне морочил своей свободой. А это элементарная трусость! Слышишь, трусость!

Я обиделся на него очень и даже, кажется, тогда долго не хотел пить мировую. Ника уговаривал, просил прощения за грубости. Но я не пил, пока Никита не пригрозил мне, что вот сейчас поедет оборонять Останкино и сложит там беспременно свою голову, если я его не обниму. А спустя полчаса мы уже дружно уплетали под водочку горячий, густой гуляш, который подала нам мама Ники, к тому периоду времени уже овдовевшая, но еще бодрая старушка, и перепалка наша окончательно канула в прошлое. Но я ничего не забыл.

А сейчас, когда Ники моего уже нет среди живых, я думаю – он был прав. Я не то чтобы трусил, но все это время действительно отсиживался в кустах. И главное, намереваюсь определенно поступать так и впредь. Может, в моем прошлом бытии я существовал серой цаплей на болоте, и привычка к обитанию в тихой заводи навечно укоренилась во мне. Я не желал выходить в большой мир, потому что этот мир не нравился мне совсем, и от одной мысли, что придется приспосабливаться и приноравливаться к нему, я покрывался мелкой нервной сыпью. А Ника вышел и не побоялся драться за себя. Вопрос только: выиграл-то он что?

Автомобили он строить так и не стал, и никогда не будет теперь. Бизнес его расширился и окреп, Ника занял в нем строго отведенную нишу и оборонял свое владение правдами и неправдами, кусаясь, как крокодил. Он выпускал детали машин, одни и те же детали для двигателей, и никогда машину целиком. Ему давали заказы, он исполнял. Качественно и в срок. А потом получал еще заказы на те же самые детали, и так без конца. А после, вместе с Юрасиком, он собирался производить их больше и лучше, уже для новых заказчиков. Но все равно это были те же самые детали. И никогда автомобиль целиком.

И Ника знал, что попал в ловушку, и знал, что ловушка эта захлопнулась за ним. Он думал до некоторого срока, будто стремится вперед, а на самом деле ходил по нескончаемому кругу, подобно стрелке часов, всегда показывающей разные цифры, а в сущности одно и то же время. Тогда, однажды, он первым и произнес, адресуясь ко мне: «Леха! А ты ведь у нас Святой!» А я вовсе не хотел быть святым, да и не был им, но промолчал, пусть так, если Нике от этого легче. Я еще мечтал помочь своему другу, хотя надежды оставалось мало.

А когда в его доме появилась Олеся, он и вовсе махнул на все рукой и стал жить, как живется. Как все, похожие на него, бедные «богатые люди». Отбывал для летнего отдыха на дальние моря, а зимой устремлялся к лыжным курортам, с регулярностью перелетной птицы. Менял иномарку в положенный срок, чтобы не устарела модель. Дважды переезжал из одной квартиры в другую, более роскошную, соответственно изменившемуся благосостоянию, так что само понятие «дом» стало для Ники условным. Галстук его подходил к портфелю, а костюм – к дизайну визитных карточек. А в душе у Ники была пустота, и еще – Наташа. Я это тоже знал.

Откуда? Он сам признался мне однажды. Нечаянно и в то же время нарочно. Словно не мог уже нести страшную тайну в себе. Кончено, он тогда сильно выпил и проследил, чтобы и я был пьян не меньше его. Как будто слова, произнесенные в алкогольных парах, могли отчасти утратить свое значение и тем самым извинить откровение. Он выпалил мне как-то сразу, без предисловий, словно бутылка на столе между нами снимала все ограничения, не обращая внимания на сновавших взад и вперед официантов, а дело было в шикарном ресторане на Малой Бронной. И Ника выглядел здесь уместно, а я – нет.