Микола начал ерзать, раскачиваться из стороны в сторону, словно у него вдруг нестерпимо заболел живот. Лицо его выражало муки продвижения к правде. Воронцов догадался, что Микола созрел и готов «расколоться». Помогая ему в этих тяжких родах, Воронцов повернулся к нему лицом, широко расставил ноги и сунул руки в карманы брюк. Его фигура выражала волю и справедливость.

– Так что ты хочешь сказать?

– Товарищ следователь! – наконец прорвало у Миколы. – Я вам скажу правду! Ну, сколько я этого товара набрал? Коробку шпротов, сто плавленых сырков, двадцать пять бутылок водки да десяток пачек порошковых супов. Все остальное подорожало, я даже брать не стал. Ну, возьмут у меня все, что привез. Сколько мне того навара останется? Копейки! Я и так самую малость в цены добавляю. Чтоб только на бензин хватило да на лекарства. На прошлой неделе жене двенадцать рецептов выписали! Где мне такие деньги взять? Вот что у меня есть… Вот вся наличка, мамой клянусь!

С этими словами он вскочил на ноги, сунул руки в тесные карманы и стал вытаскивать мятые мелкие купюры. Зажав их в кулаке, он протянул руку Воронцову.

– Забирайте! Забирайте! – громко крикнул он, начиная терять самообладание и скатываться в истерику. – Продукты можете забрать! Все забирайте…

Его голос задрожал, глаза заблестели. Воронцов вдруг быстро шагнул к Миколе, крепко сжал его руку с купюрами и влепил ему пощечину. От толчка Микола сел в кресло, растерянно хлопая полными слез глазами.

– Эти поганые деньги, – произнес Воронцов, склонившись почти к самому лицу Миколы, – ты будешь предлагать уркам в камере, чтобы они пореже окунали твою харю в парашу. Понял?

Реакция Воронцова была столь неожиданно грубой и жесткой, что не только Микола, но даже участковый и Довбня притихли и потупили очи, будто тоже были в чем-то виноваты.

– Ты что думаешь? – продолжал объясняться Воронцов. – Следователь из областной прокуратуры приехал в эту загаженную деревню ради твоего вшивого бизнеса? Ради твоих шпротов и супов?

Было видно, что Микола утратил способность что-либо понимать. Это было видно участковому и медику, но только не Воронцову.

– Труп где? – разделив слова долгой паузой, спросил Воронцов.

– Ка… какой труп? – заикаясь, переспросил Микола.

Воронцов выпрямился, шумно, через нос, вздохнул и снова принялся расхаживать по комнате.

– Что с женой? – неожиданно поменял он тему.

– На сохранении она, – пролепетал Микола. – Несовместимость крови… Лекарств в больнице нет, сказали, чтоб сам доставал. Вот я и зарабатываю как могу. Каждый день туда мотаюсь. То прогестерон привожу, то туринал…

– И ты хочешь меня убедить, – тихо процедил Воронцов, и лицо его вдруг расслабилось, – что, продавая порошковые супы нищим бабкам, ты зарабатываешь деньги на дорогие лекарства?

– Не только супы… – начал было объяснять Микола, но Воронцов его тотчас оборвал.

– Руки! – потребовал он и полез в задний карман брюк. – Руки покажи!

Микола, еще не успев понять, что сейчас произойдет, протянул следователю руки, но довольно неуверенно, ибо опасался вторично оскорбить его этим движением. Но Воронцов ничуть не оскорбился и натренированно защелкнул на его запястьях никелированные наручники.

– Теперь слушай меня, – быстро заговорил он, тяжело опираясь о плечо Миколы, будто у него вдруг потемнело в глазах или закружилась голова. – Наш дальнейший разговор должен быть очень коротким. Я предлагаю тебе два варианта. Первый: ты сейчас рассказываешь под протокол о том, как убил дальнобойщика и похитил из фургона телевизоры, которые затем отвез в город и продал оптовикам. Затем даешь мне подписку о невыезде, я снимаю с тебя наручники, и ты продолжаешь спокойно торговать до вызова в прокуратуру.

Казалось, глаза Миколы сейчас вылезут из орбит. Он даже начал привставать от изумления, но Воронцов надавил ему на плечо, возвращая в кресло.

– И второй вариант: ты продолжаешь упираться и не признаешься в убийстве. В этом случае я предъявляю тебе обвинение в незаконном предпринимательстве, совершенном организованной группой, гарантирую тебе пять лет тюрьмы и немедленно отправляю в следственный изолятор.

– Товарищ следователь… Товарищ следователь, – забормотал Микола, до боли сжимая руки, закованные в металл, – это какое-то недоразумение. Я никого не убивал, клянусь вам! Какие телевизоры? Я даже не понимаю, о чем речь!

– Не понимаешь? – усмехнулся Воронцов и покачал головой, словно был строгим учителем и отчитывал нерадивого школьника за мелкую ложь. – Не надо, золотце! Не надо лгать! Никто, кроме тебя, не мог вывезти по раскисшей дороге, где застревают даже грузовики, двести телевизоров!

– Какие телевизоры?! – взвыл от бессилия Микола и, уронив голову на колени, навзрыд заплакал. – Я не понимаю… не понимаю, что вы от меня хотите! Я никого не убивал! Ну почему я должен признаваться в этом?

– Мне очень жаль твою жену, – сочувствующе произнес Воронцов. – Не думаю, что ей кто-нибудь сможет помочь лекарствами… Участковый! – крикнул он, не оглядываясь. – Ищите тракториста и отправляйте подозреваемого в следственный изолятор! Я пишу постановление об аресте.