Клей рассказывал Таю о летовке стада, о будущем маршруте зимней кочевки.

— Скоро мы будем отсюда далеко, — говорил Клей. — И на тракторах нас не достать тогда. Будет прилетать Петренко. Хороший летчик. Знает, где искать стадо…

Стадо приближалось. Уже можно было отчетливо видеть отдельных оленей. Они с подозрением смотрели на приближающегося Таю большими выразительными глазами.

Таю хотел подойти вплотную к оленю, но рогатый отпрыгнул от него, метнув из-под копыт горсть снега.

— Боится чужого человека, — сказал Таю.

— Олень не собака, — со значением сказал Клей, — он даже своего пастуха не подпускает близко.

— Дикие, что ли? — спросил Таю.

— Нашего чукотского оленя можно назвать диким, — сказал Клей. — Мой дед рассказывал, что они ещё хорошо помнят, как по чукотской тундре бродили стада диких оленей. Вот за этими оленями кочевали чукчи-кочевники, от которых потом произошли мы — чаучу.

— Значит, — заключил Таю, — неизвестно, кто у кого пасется: люди около оленей или олени около людей?

— Вот так, — засмеявшись, подтвердил Клей.

Таю смотрел на Клея, стараясь отыскать в его облике то, что отличает одного человека от другого — по его занятию. В представлении морского охотника оленевод считался счастливейшим на свете человеком: он живет рядом с едой, пасет её. Но если спросить Клея, он бы мог рассказать не одну притчу, рисующую приморского жителя, как беспечного человека, уверенного в том, что стоит ему пойти в море, как он непременно притащит добычу и, наслаждаясь вкусом тюленьего или моржового мяса, не будет мучиться мыслью о том, что уменьшает поголовье зверей в море…

Таю знал, как на самом деле тяжела работа оленевода. И, глядя на Клея, он видел в нём человека, бесконечно влюбленного в родную тундру, в дело, которое досталось ему по праву тундрового жителя.

Обойти оленье стадо оказалось довольно длительной прогулкой. Таю шел вслед за оленеводом, неутомимо вышагивающим по взрыхленному оленьими копытами снегу. Таю не хотел признаваться в том, что ему давно пора отдохнуть: сердце болезненно колотилось, требуя отдыха.

Таю мыслями отгонял боль. Он решил переделать свою песню. Она должна быть другой, непохожей на его другие песни. Прежде всего потому, что он будет петь для людей, которые не только являются для него слушателями, но и товарищами по работе. Новая песня должна быть песней о море, о тундре, о людях, знающих вкус соленого ветра и запах тундровых трав. Она должна не только рассказать, но и научить людей, которые её услышат, по-новому смотреть на жизнь…

Клей и Таю поднялись на небольшой холм, чтобы оттуда напрямик спуститься в стойбище. С холма они увидели трактор. Он уже сползал с перевала, и далекое трудолюбивое тарахтение отчетливо слышалось на большом расстоянии.

Таю и Емрон пробыли у оленеводов три дня. Вместе с пастухами они уходили с утра на пастбище, помогали собирать разбредшихся за ночь оленей, направлять их в долину. Долгими вечерами пастухи и гости подолгу беседовали: у них теперь было о чём поговорить — один колхоз, одни заботы…

На обратном пути Таю был молчалив и погружен в себя. На тракторных санях вместе с ним ехали пастухи на празднество по случаю слияния Нунивака и «Ленинского пути».

Таю снова и снова мысленно пробовал свою песню, и сомнение брало его — споет ли он как нужно? С ним такое редко бывало. Обычно всё, что до этого он пел, нравилось ему самому, и он был уверен, что его песни понравятся и другим — всем, кто любит море и простор…

Но теперь было не так… Это трудно передать словами, но напев и слова должны создать такое настроение, чтобы сердца людей забились чаще, чтобы кровь быстрее потекла по жилам и мысли в голове стали ясными и радостными.

Когда впереди показались огни «Ленинского пути», Емрон обернулся к Таю и сказал:

— А ведь уже близка Октябрьская годовщина. Вот тогда и будет наше празднество.

— Как же иначе? — отозвался Таю. — И наш древний песенный праздник и Октябрьская годовщина — они все народные праздники. Что же их разъединять?

Начало ноября на Чукотке — это уже настоящая зима. Редко выпадает светлый зимний день с озябшим, прячущимся за вершины гор робким солнцем. День идет на убыль с заметной быстротой. Всё ярче горят звезды на небе, красочнее и разнообразнее краски полярного сияния. Но обычная погода в эти дни — пурга. Она рыщет по тундре и побережью, выискивая последние клочки земли, оставшиеся без снежного покрова, забивает ущелья, пещеры, трещины во льдах, схватывает крепким холодом земную толщу, морозит неглубокие реки до самого дна.