Когда Таю вышел на сцену, он вдруг почувствовал себя совершенно спокойным. Он обвел глазами многоликий, многоглазый зал и улыбнулся. Улыбнулся мысли, что вот так на морской охоте горячие чувства застилают глаза, заставляют в нетерпении кричать на неодушевленный мотор, чтобы он прибавил скорость, а стоит подойти зверю вплотную и ощутить в руке привычную, шершавую рукоять гарпуна, как мысли вдруг обретают необыкновенную ясность, а рука — твердость…

Певцы, сидящие на широкой длинной скамье, тихо ударили в бубны. Таю пел и лишь изредка помогал себе движениями рук. Слушатели никогда не слышали ничего подобного. Это не был танец-песня в привычном понимании. Но это и не походило на простой рассказ о жизни эскимосов, нашедших своё счастье.

Как и всякая настоящая песня, притом необычная, трудно поддается пересказу то, что исполнял на сцене колхоза «Ленинский путь» Таю. Он вложил в неё все, что мог, и даже рассказал о сомнениях, которые одолевали его, когда он создавал новую песню…

Таю пел, и зал раздвигал стены. Перед Таю были сейчас не только колхозники «Ленинского пути». Он видел перед своими глазами широкое море, бескрайную тундру. Он пел и для Таграта и его земляков, живущих по ту сторону правильного времени, пел для оленеводов тундры, стерегущих стада, пел для летчика Петренко, для молодого капитана почтового сейнера Миши Павлова, для человека, вручившего ему партийный билет, — русского коммуниста Владимира Антоновича…

Таю чувствовал, как сердце рвется из груди, а перед глазами бегут и бегут быстрые звезды…

По традиции, несмотря на то, что на море стоял лед, зажгли маяк. Так салютовали чукотские и эскимосские охотники и оленеводы Октябрьскому празднику.

Яркий луч побежал по тундре, обнимая горы, достиг созвездия огней поселка «Ленинский путь». На мгновение он заглянул в окна клуба, осветил певца и, как бы желая унести его напев, бросился к морю, засверкал на гранях ледяных торосов.