Я снова склонился над сумкой, уже готовый рвать, резать ее на куски, но найти хоть какую-нибудь ничтожную вещицу, способную пролить свет на потемки, в виде которых представлялась мне душа Лады. Я дернул молнию кармана, в котором лежала книга, и ухватился за нее. Чтобы вместе с книгой не оторвать сумку от пола, мне пришлось придерживать ее больной рукой. Это доставляло мне сильную боль, и я начал стонать – и от боли, и от нетерпения. Книга шла тяжело, как из книжной полки коллекционера, где тома прижаты друг к другу, как в тисках, и когда наконец я выдернул ее из кармана, то сразу почувствовал, что она подозрительно тяжела.

Я открыл глянцевую обложку и несколько секунд, не веря своим глазам, смотрел на врезанный в страницы пистолет Макарова. Потом вытряхнул его на ладонь, вынул магазин, посмотрел на ряд желтых пуль и вогнал его обратно в рукоять.

Неплохо, однако, вооружены современные путаны, подумал я, укладывая пистолет на место и заталкивая книгу в карман. Просто так, «на всякий случай», такие штучки не приобретают. Пистолет Ладе нужен для вполне конкретной цели.

Я закрыл замок, слегка придавил верх сумки, чтобы она приобрела прежний вид, и вернулся на свою кровать.

Я полуспал-полубредил, иногда теряя ориентацию и во времени, и в пространстве. Я приоткрывал глаза, глядя на белый потолок и темный лик святого, смотрящего на меня из угла, и не мог сразу вспомнить, где я нахожусь, что со мной, где мои друзья, и тогда ужас охватывал меня, и я пытался сорвать с себя одеяло и вскочить, но боль вновь заставляла со стоном упасть на влажные от пота подушки.

В сумеречной комнате, в двух шагах от меня, стоял батюшка. Опасаясь за свой рассудок, я приподнялся, упираясь локтем в край кровати, и пошарил по стене в поисках включателя света. Включатель под руку не попался, но свет все же вспыхнул – на столе загорелась маленькая лампочка с зеленым абажуром, и я отчетливо увидел еще малознакомые мне очертания комнаты, Ладу, сидящую на стуле в усталой позе кучера, и батюшку, который склонился надо мной.

– Это что ж? – слабым голосом простонал я. – Мои дела так хреновы, что уже впору священника вызывать?

– Что вы! Что вы! – перепугался батюшка и перекрестился. – И не думайте об этом! Врач сказал, что рана ваша пустяковая, только нужен покой и стерильность…

– Ты где его откопала? – спросил я у Лады.

Больше всего меня выводила из себя неспособность быстро понять суть происходящего. Лада, как назло, стала тянуть:

– На станции… Пусть лучше он расскажет.

– Откуда вы там взялись? – зашипел я. – Откуда вы вообще здесь? Мы же с вами расстались в Судаке! Вы что, следили за нами?

– Простите меня, бога ради! Я подслушал ваш телефонный разговор с этим… с этим нелюдем. Я обманул вас, утаив свой замысел, Кирилл Андреевич, и поехал сюда, чтобы быть с Мариной рядом.

– Вы безумец, батюшка!.. Почему вы такой грязный?

– Я провел двое безрадостных суток в подвале у бандитов.

Батюшка весьма подробно, часто сворачивая на лирику, рассказал о том, как он сидел в наглухо закрытом гараже, молился богу, призывая его примерно наказать сатану и его слуг, как встретился с Мариной и был потрясен ее странным поведением, вызванным наркотическими веществами, которыми его подопечную безжалостно пичкали.

Мы с Ладой переглянулись.

– А сегодня утром я услышал выстрелы. Я пытался что-нибудь высмотреть через дверные щели, но они были слишком малы.

– И что вы подумали? – уточнил я.

– Что это стреляли в нее… И вдруг открывается железная дверь, и я вижу того самого гражданина с усами, который встретил меня на станции.

Отец Агап сделал паузу и вытер рукавом взмокший лоб.

– Вывели меня во двор. Этот усатый меня в спину толкает и говорит, иди, мол, батюшка, покуда цел. Я на ватных ногах выхожу со двора, иду по лесной дороге вниз, и меня никто не останавливает и никто не стреляет в спину! Видимо, этот сатана так распорядился…

– Постойте! – поморщился я. – Какой сатана? Вы о ком говорите?

– Как? – изумленно глянул на меня батюшка. – Вы разве не поняли? Я ведь узнал его по голосу, когда меня с повязкой на глазах в гараж вели.

– Кого его?! – теряя терпение, крикнул я. – Вы прямо сказать можете?!

Батюшка привстал, словно опасался, что известие, которое он готовился мне преподнести, выплеснется из меня сатанинской силой.

– Это он, – шепотом произнес батюшка, не сводя с меня своих широко раскрытых глаз, и я почувствовал, как от приближающегося ужаса мурашки побежали по спине. – Тот, кто принял образ живого, хоть от него разило мертвечиной… Кто в ту ночь разбил стеклянную стену, а потом похитил Марину. Растлитель, антихрист, нелюдь, вышедший на белый свет утопленник… Олег Ковальский его зовут.

Лада растворила в стакане с водой две таблетки шипучего аспирина и дала мне выпить. Батюшка поменял на моем лбу компресс. Ничего не помогало. Мозги продолжали закручиваться в спираль.

– Лучше бы он меня пристрелил, – простонал я. – Усы наклеил, ментовскую форму надел… А я мучился, вспомнить не мог его рожу!

– Я так виноват перед вами, Кирилл Андреевич! – покаялся батюшка.

– Да идите вы со своей виной! – крикнул я, срывая со лба компресс и зашвыривая его в угол комнаты. – Вы жертва религиозного фанатизма! Вы утопили истину в своей безудержной вере в спасителя!