Я почувствовал такое воодушевление, какого не ис­пытывал никогда. Ведь Зина Комарова старше меня лишь на четыре года. Ведь через несколько месяцев я окончу школу. И стану взрослым человеком. И какое зна­чение будет иметь через два-три года то, что я немного моложе ее?!

– Очень хорошая девушка! – произнес Рома после паузы задумчивым тоном. Таким тоном произносят пер­вые слова после того, как закрылся занавес, еще не по­кинув мира пьесы, еще оставаясь на своем месте, хотя за­навес больше не откроется. – Ну что ж, Володя, по домам, а? – спросил он тут же совсем по-иному, как бы окунаясь в забытую было обычную жизнь, которая – хотим ли, не хотим ли – нас окружает.

Вернемся из мира театра в свой мир?.. Но ведь мы видели Зину Комарову не в пьесе!

– Рома, ведь...

– Ты сейчас, по-моему, в мечтах на такую вышину забрался... Да? – спросил он негромко и как бы вызывая меня на откровенность.

– А правда, слушай-ка, – сказал я. – Нет, серьезно, я думаю, так может получиться... – Все-таки было трудно сказать вслух, чтоможет получиться; Рома смотрел на меня неотрывно. – Года через два-три я уже не буду – верно же? – в ее глазах мальчиком. И тогда...

– В чьих это – «в ее глазах»? – осведомился Рома, как экзаменатор, понимающий, о чем идет речь, но все-таки требующий, чтоб ученик выражался более четко.

– В глазах Зины Комаровой. Через два-три года. И тогда, может быть... Конечно, это не близкое будущее. Я просто... – Мне хотелось, чтоб Рома ободрил меня, кив­нул, соглашаясь. – Ты, помнишь, сам рассказывал про одного парня, который днем на заводе работает, вечером в техникум ходит, а... и женатый.

– Значит, точно, – сказал Рома словно бы самому себе. – Ну и ну! – Он покачал головой. – Все это может быть: и завод, и техникум, и жена, брат, – продолжал Рома энергично. – Единственно только – Зинаида Нико­лаевна Комарова тут ни при чем. Это просто нелепо и смешно – мечтать о ней!..

– Почему?.. – спросил я, хотя мне было все равно по­чему. Нелепо и смешно, вот и все – какая разница почему?

– Потому что актрисы выходят замуж за режиссе­ров.

– Все? – спросил я сдавленно.

– На всех бы не хватило режиссеров. Самые красивые.

Должно быть, он знал наверняка.

– Что ж... – сказал я после молчания.

– Не так-то уж было заметно, а я все-таки сразу до­гадался, что у тебя на уме, – проговорил Рома доволь­ным голосом.

Если б я открыл в Роме какой-нибудь недостаток, то сразу же, по долгу дружбы, ему об этом сообщил бы. Но сейчас мне показалось, что нет у нас дружбы, и, оше­ломленный этим, я попрощался, ничего не сказав. А он не прочитал в этот раз моих мыслей, кинул: «Привет!» – и удалился, легонько насвистывая.

Я побрел домой, как к разбитому корыту.

Было ясно, что Рома вовсе не дружит со мной. Он про­бует на мне остроту своей наблюдательности, вот и все, и только за этим я ему нужен.

Я шел, ни о чем не размышляя, ни до чего не доиски­ваясь, а просто сживаясь медленно с открывшейся мне ясностью. Смешно мечтать о Зине Комаровой. Наша дружба с Ромой ненастоящая...

Но я не мог привыкнуть к этому. Наутро мне было так же не по себе, ничуть не легче, чем в минуту, когда меня осенило и мы с Ромой простились. И, наверно, по­тому я попробовал взглянуть на все по-иному.

Ведь Рома давно еще мне сказал, что друг – это «второе я». И что на него так же нельзя обижаться, как на самого себя. Я с этим тогда согласился. А теперь «вто­рое я», наблюдая за «первым я», то есть за мной, устано­вило, что я нелеп и смешон, когда мечтаю о Зине Комаровой. Оно, то есть Рома, конечно, не скрыло этого от меня. Вполне понятно, что у Ромы, после того как он пре­достерег меня, был довольный голос: он радовался, что больше я не буду выглядеть нелепо. Вот почему у него был довольный голос, ясное дело!..

Тут мне стало легче, но только на один день.

V

На заседании комитета с активом стоял вопрос о ха­рактеристиках, которые комсомольская организация да­вала ребятам, поступавшим на заводы, в техникумы или институты. Рома доложил, что некоторые характеристики, выданные за последние полтора-два года, оказались не­глубокими.

– Так получилось потому, что мы не знали как сле­дует этих ребят, которым давали характеристики, – ска­зал Рома. – А надо, чтоб характеристику составляли те, кто знает человека. И, во-вторых, бывает, что нельзя уло­житься в несколько строк: нужно, может быть, исписать страницу. Допустим, пришлось бы мне, например, о Во­лоде Шатилове писать...

И Рома заговорил обо мне.

...Мне всегда бывает не по себе, если говорят про ме­ня в присутствии многих людей. Даже если говорят одно хорошее, я все равно рад бы исчезнуть, не быть при этом. А тут собралось довольно много ребят, и Рома рассуждал перед ними о моем характере.

Он рассуждал с таким знанием, какое может быть только у друга, и с таким беспристрастием, какого, каза­лось мне, у друга как раз не может быть. И он словно бы приглашал всех заглянуть ко мне в душу, даже не посту­чав перед этим, не спросив меня: «Можно?..»