И я не выдержал: рванул на себя дверь, выскочил в коридор. (Потом мне сказали, что Рома после этого го­ворил обо мне еще несколько минут – главным образом о моих достоинствах.) Сейчас же меня окликнул Афана­сий Кожин:

– Досталось? – Он не то любопытствовал, не то со­чувствовал.

Афанасий приоткрыл дверь комнаты, где заседал ко­митет, на миг просунул туда голову, после чего взглянул на меня с возросшим интересом.

– Что, Анферов по косточкам разбирал? – спросил он, чему-то радуясь. – Так тут же нечему удивляться! Вы, кажется, дружили последнее время?.. Да? А теперь боль­ше не хочешь? Ну еще бы! Я же сам с ним одно время дружил. С ним же невозможно!..

Он стал возбужденно объяснять, что за человек Рома. По его словам, Рома был эгоист, парень с большим само­мнением, «невозможно принципиальный» и «типичный пижон».

То, что с Ромой «невозможно», было, пожалуй, прав­доподобно. Вместе с тем Рома не был «типичным пижо­ном» – у пижонов, конечно, особых принципов как раз и нету... Хоть я и злился на Рому и вообще волновался, но видел, что концы с концами Афанасий не всегда сводит.

И тем не менее мне было приятно, что Афанасий при­нижает Рому. Я возражал Афанасию, спорил с ним, но то, что в ответ он пуще ругает Рому, доставляло мне удо­вольствие.

– Я же сам с ним одно время дружил, – повторял Афанасий. – Он же такой: ради принципа какого-нибудь не пожалеет друга! Осмеять может, разругать – пожа­луйста, раз плюнуть! А я так не могу: если я, допустим, твой друг, я уж всегда буду за тебя. Что бы ни было!

– Всегда?.. Значит, ты будешь беспринципный друг?

– Зато верный, – отвечал он.

И мы стали дружить с Афанасием или, как говорят в школе, ходить с ним. Вместе ходить по коридору на пе­ремене, вместе уходить из школы, вместе прогуливаться, покончив с уроками. Может быть, так получилось потому, что, раздружившись с Ромой, мне не хотелось оставаться одному. Но главное, после мудреных Роминых рассужде­ний о «втором я, зорко наблюдающем за первым я», прос­тые слова Афанасия «я уж всегда буду за тебя» чем-то очень меня подкупили. Даже тронули.

Так началась самая трудная полоса в моей жизни, по­тому что ни до того, ни потом я не попадал в глупое по­ложение на такое долгое время. Я впервые понял тогда, что пребывать в глупом положении не только неловко, но просто опасно. Дело в том, что, находясь в глупом поло­жении долго, даже смышленый, умный человек глупеет. Если б не это, я рассказал бы о дружбе с Афанасием как о забавном эпизоде, над которым можно посмеяться, толь­ко и всего.

VI

– У меня к тебе большая просьба, – сказал вдруг Афанасий, замедляя шаг, когда мы шли из школы к нему домой. Это было через два или три дня после нашего раз­говора о Роме.

– Какая? – спросил я.

– Я тебя очень прошу: не говори моей матери, что ты получил уже табель с четвертными отметками. Если она тебя спросит, получил ли, ответь: нет еще. Я ей не говорю, что получил табель, чтоб ее не огорчать. Там ей, знаешь, нечему радоваться, так я...

– Ну пожалуйста, – сказал я, – я ей не скажу.

– Большое спасибо! Большущее, Володя!

– Пустяки... – пробормотал я, смущенный размерами его благодарности.

Мы поболтали о шахматных и футбольных новостях и кинокартине с участием Зины Комаровой.

– Знаешь что, – сказал Афанасий спустя пятнадцать минут, когда мы поднималась по лестнице его дома, – ты и своей матери не говори, что получил табель.

Голос у него был такой, точно в промежутке мы и не толковали с ним о других вещах.

– Почему? – спросил я.

– Моя мать знает, что мы с тобой подружились. Она может позвонить твоей и спросить, принес ли ты табель. Если твоя мать ответит «да», то моя поймет, что и мне уже выдали. И огорчится раньше времени.

– Понятно, – сказал я. – А долго мне нужно будет отвечать маме, что табель еще не выдали?

– Да, – отвечал Афанасий. – Как можно дольше.

– Ладно, – сказал я. – Я мог бы ее, правда, отмет­ками порадовать, но... Ну ладно.

– Тебе это будет очень трудно?.. – спросил он сочув­ственно и в то же время моляще.

– Ничего...

– Большое спасибо!

– Не за что, – ответил я чуточку досадливо.

Открыла нам мать Афанасия. Она была очень привет­лива и сейчас же пригласила нас обоих к столу.

– Пожалуйста, пожалуйста, у нас уж так заведено: всех товарищей Афика – в обед ли, в ужин ли – мы все­гда просим к столу! – объявила она, когда я стал отка­зываться. – Так у нас в доме заведено! Такой уж в на­шем «монастыре» устав... – заключила она радушно и, пожалуй, немного хвастливо, распахивая перед нами дверь столовой.

– Нам только сначала, мама, руки надо помыть, – сказал Афанасий, опасливо пятясь и почему-то делая мне знаки. – Мы сейчас...

– Пожалуйста, идите в ванную, – отозвалась его мать тем же радушным голосом. – Дашь, Афик, товарищу чис­тое полотенце.

В ванной Афанасий торопливо закрыл дверь на за­движку, сильно открутил кран, но мыла в руки не взял, а произнес озабоченно:

– Володя, я тебя еще не предупредил...

– О чем? – спросил я.

– Мама с тобой за столом будет на разные темы бе­седовать... – сообщил он под шум падающей воды.