— Погодите, Тимош, — попросил Спиридон Спиридонович, — я сейчас освобожусь. И, позабыв о Тимоше, обратился к Панифатову;

— Мы учтем все сказанное вами, товарищ Панифатов. Я лично побываю на флоте. Мы высоко ценим его славные традиции. А сейчас вы к себе?

— Да. Петроград это Петроград.

Панифатов говорил быстро, отчетливо, телеграфируя слова, как человек, привыкший к языку приказов и докладов. При этом он то и дело произносил слова: «силы» и «наши силы», «вооруженные силы», «передовые силы», «прогрессивные силы».

Тимош отошел от окна — неприятный леденящий холодок снова пробежал по телу. Панифатов шумно отодвинул стул.

— Счастливо оставаться!

— Привет товарищам, — напутствовал его Левчук, — уверен, бы будете работать у нас, товарищ Панифатов.

Левчук проводил его до дверей, вернулся и тут же позабыл о Панифатове:

— Жаль, что ты запоздал, — обратился Спиридон Спиридонович к Тимошу, — здесь было столько молодого народу. Такой шум. А теперь, дорогой мой, придется подождать до ночи. Жизнь у нас начинается после одиннадцати. Спорим, декламируем, мечтаем. Ты хотел видеть Агнесу?

— Я хотел видеть Ивана.

— Ивана? — вскинул бородку Левчук, — какого Ивана?

— Или Павла.

— Позволь, а какое же они имеют отношение к нашей молодежи?

— Тогда извините, — Тимош спрыгнул с подоконника, — тогда я пошел…

— Погоди, куда же ты? Оставайся, сегодня у нас особенно интересно — я поделюсь с молодежью воспоминаниями. Славное прошлое, дорогой мой.

— Мне нужно повидать Ивана.

Спиридон Спиридонович остановил на Тимоше задумчивый взгляд:

— А я хотел привлечь тебя к работе, дорогой мой. Теперь перед каждым раскрывается головокружительный простор.

Спиридон Спиридонович запрокинул голову, вскинул вверх руку, глаза его сверкали; он не видел уже ничего вокруг, слышал только себя, пьянел от собственных слов, упивался собственной речью:

— Всколыхнулся океан революции. Нас поднимает великая волна, впереди небывалые свершения. История ждет нас!

Тимош был уже на улице, уже свежий ветер хлестал в лицо, а в ушах всё еще звенели неспокойные слова: «История ждет нас». Из разговора Левчука и Панифатова он ровно ничего не понял, но было очевидно, что Панифатов совсем не таков, каким представлялся Тимошу ранее, — связан с людьми славного прошлого, большой специалист по флоту, связан с Петроградом.

— Как можно ошибиться в человеке!

А Левчук? Обещал привлечь Тимоша к работе. О какой работе он говорил? Ясно, о чем-то большом, очень важном. Однако на Никольскую он не вернулся. Почему? Тимош не мог бы этого объяснить.

Квартиру Антона нашел не сразу — оказалась она у черта на куличках. Хозяева уже спали, но Коваль ждал его, прикурнув на завалинке, проводил в хату.

Утром друзья отправились к Растяжному. Дорогу указал Коваль, узнавший на заводе адрес.

Вскоре они очутились в небольшом, отгороженном дощатым забором, дворике над самым оврагом. По одну сторону возвышался заброшенный, поросший сорняком кирпичный фундамент, по другую — громоздилась свалка всяческой рухляди и железного лома, болтов, костылей, железных шин и полос, таврового железа. У крыльца, на дубке красовалась наковальня с отработанной до блеска плоскостью. На веревке, протянутой через двор и подпертой рогатинами, проветривалась одежонка.

Коваль, не окликая хозяина, направился к дому — кожушок, висевший на веревке поближе к крыльцу, сразу привлек его внимание. Был он, как полагается, выворочен овчиной наружу, Антон приподнял край и глянул на спинку:

— Видал? — подозвал товарища Коваль и поднял повыше полу — кожушок был старенький, латанный, побуревший. На грязной, поношенной коже явственно виднелись две светлых расплывшихся полосы крест накрест.

— Бензином отмывал, гад, — пробормотал Коваль, — как я его перекрестил, так полосы и легли.

Однако долго им совещаться не пришлось, в сенцах послышались шаги, дверь с шумом распахнулась. Красивая рослая женщина в ярком платке, наспех накинутом на плечи, появилась на крыльце.

— Кого тут принесло?

— Мы — товарищи… — начал было Тимош, но женщина грозно оборвала его.

— Знаем — товарищи. Теперь все кругом товарища.

— Мы с завода, — поторопился пояснить Тимош.

— Из снарядного цеха, — поддакнул Коваль, — вместе с Митькой работаем. Проведать пришли, по случаю воскресенья.

— А Митенька мой на базаре, по случаю воскресенья, — заметно смягчилась женщина, и Тимошу как-то не по себе стало от этого ласкового «Митенька». Коваль тоже заметно обмяк, почуяв, что у кожуха есть свое тепло и своя душа. Однако дело оставалось делом.

— Что ж это он у вас каждое воскресенье гуляет. Позапрошлое воскресенье в Ольшанке был, теперь — на базар?

— Нигде не был ни в прошлое, ни в позапрошлое, — раздраженно ответила женщина, — весь день дома просидел.

— Ну, днем это верно. Я про ночь говорю.