Шрифт:
— Довольно мне тут! Знаю, из какого угла потянуло. Можете все собираться на эту платформу!
Ткач крикнул «собираться», а Тимошу послышалось «убираться».
— Хорошо. Я уйду, — слезы навернулись на глазах, — сейчас уйду. Но и вы знайте — оторветесь от людей, как офицер на параде!
— Что? — приподнялся со скамьи Тарас Игнатович. Тимоша уже не было в хате.
— Тимошка! — крикнула вдогонку Прасковья Даниловна. — Тимошка, скаженный!
Младшенького и след простыл.
— Ну, что вы за люди, — заломила руки Прасковья Даниловна.
21
Тимош выбежал на улицу с твердым решением никогда больше не возвращаться к Ткачам.
Но одного решения уйти, даже самого твердого, было недостаточно, требовалось еще прийти куда-то. Побродив по городу, почитав воззвания, объявления и призывы, расклеенные на всех углах, прослушав двух-трех ораторов на летучих митингах, Тимош последовал за какой-то демонстрацией и очутился на своем заводе.
К подъездным воротам тянулись параконки, груженные углем. По заводскому двору сновали всполошившиеся хозяйчики.
«Прикрутили», — вспомнил Тимош слова Тараса Игнатовича.
Задорное, радостное чувство охватило его — наша взяла!
Рабочие собирались в цехах. Сменщик Тараса Игнатовича, машинист котельной спешил к машинам. В механическом главный инженер переходил от станка к станку, указывая техникам и рабочим, как перестраиваться под расточку новых деталей. Люди склонялись над восковками, спорили, расспрашивали, прикидывали, высчитывали. То и дело слышалось непривычное:
— Товарищ инженер! Разрешите узнать, товарищ инженер.
«Наша сила, наша сила!» — так и пел в душе задорный весенний голос.
Легкий свистящий шум послышался над головой, дрогнула и двинулась трансмиссия — пробовали машину. Ремни со шкивов были еще сняты, станки еще стояли, но радостный шум движения, работы, жизни уже наполнял цехи.
Тимош заглянул в угол, где обычно в часы обеда или простоев собирались за своей общей сковородкой старые друзья — Кудь и Лунь. Но стариков нигде не было видно. Тимош хотел уже отправиться разыскивать Кудя на заводском дворе, когда кто-то окликнул его — Василий Савельевич Лунь семенил навстречу:
— Где пропадал? Семен Кузьмич тебя спрашивал.
— Да я разыскивал его, нигде нет.
— Не там разыскивал. В партийном комитете теперь Семена Кузьмича место, — с гордостью проговорил Лунь, как будто речь шла о нем самом.
Тимош отправился к Семену Кузьмичу. Кудь был занят; в помещении партийного комитета толпился народ, шел жаркий спор насчет хозяйчиков и работы завода. Семен Кузьмич приказал Тимошу обождать на крылечке.
Когда, наконец, Кудь появился на крыльце, Тимошу показалось, что старик на него сердится:
— Что же ты сидишь? Напоминать о себе надо.
Предложив Тимошу следовать за ним, Семен Кузьмич вернулся в партком, взял со стола какой-то листок — не то страничку из ученической тетради, не то письмо.
— Бери табуретку, поговорим по душам, — он отложил листок. Страничка в три линейки по косым показалась Тимошу знакомой, но, занятый более важными делами, он не придал этому значения.
— Что же ты молчишь, понимаешь, — строго спросил Кудь, — это я тебя как представителя снарядного цеха спрашиваю.
— Меня? — подвинул табуретку к столу Тимош.
— Ты тут один представитель. Коваль приходил, рассказывал. А ты молчишь.
— Да о чем рассказывать, Семен Кузьмич?
— Коваль знает, а ты нет? Растяжной в вашем цеху или где?
— Да что о нем говорить — обыкновенный человек.
— Обыкновенный, пока глаз за ним. Отвернись, — завод на сковородки пустит.
«Неужели Антон не побрезговал — донес на товарища!» — подумал Тимош.
— В Ольшанке был? Растяжного видел? — продолжал допытываться Кудь.
— Никакого Растяжного там не было.
— А на подводе кто в сене прятался? В кожушке?
— Дался вам этот кожух.
— Кожух! А лишний ящик винтовок кто привез?
— Ну, привезли.
— Это что — подарок? Как полагаешь? Или, может, кто-то вооружается, по ярам ховается? Почему белого света испугались?
— Да при чем тут Растяжной?
— А я вот тебя и спрашиваю.
— Ковалю приснилось, пусть он и докапывается.
— Приснилось — не приснилось, а мы не допустим, чтобы на заводе бандитское гнездо прикрывали. Направляю тебя к Павлу.