Заседание началось. Секретарь стал читать протоколы прошлого заседания.

Сначала все было тихо. Только председатель несколько раз обращался к Валентину и просил его не говорить громко.

Но когда из протокола выяснилось, что прошли все предложения консерваторов, тут сразу поднялся шум.

Первым вскочил Авенир и крикнул, прежде чем его успел остановить председатель:

— Протестуем во имя прав свободной человеческой личности. Прошу слова… — И потребовал записать его в очередь.

Владимир, потирая руки, толкал сзади Авенира.

— Голубчик, разуважь! И, главное дело, наговори больше, чтобы у них голова кругом пошла.

Владимир принадлежал к другой партии, но он сам не заметил, каким родом все его сочувствие перешло к партии, враждебной ему. Правда, здесь компания была проще и чувствовалось лучше и свободнее.

— Поддерживайте!.. — поспешно сказал Авенир, оглянувшись на Владимира.

Владимир, по-своему понявший просьбу о поддержке, подмигнул своим молодцам, сидевшим густо сзади, и кивнул головой Авениру, показывая ему этим, что он c своей частью справится.

Получив слово, Авенир зачем-то выскочил на середину, торопливо одернул свою суконную блузу и крикнул, подняв вверх руку:

— Протестуем против насилия во имя прав свободной человеческой личности!..

Владимир строго подмигнул своим молодцам.

— Нас отстраняют. Нас хотят урезать. Связывают нам руки и требуют с нашей стороны компромисса. А когда мы не идем на это, нас выбрасывают. Но мы не оставим этого. Мы будем протестовать всегда, при всяких условиях. Это наш долг.

Члены президиума тревожно переглядывались. А Щербаков взял колокольчик из рук Павла Ивановича и держал его наготове.

Но Авенир, как потом увидели, кончил совсем не тем, чего ожидали его противники.

— Мы не пойдем ни на какой компромисс. Мы честно выполним священные заветы русской интеллигенции, которую никто не может упрекнуть в измене или урезке своих идеалов, — кричал Авенир, едва поспевая левой рукой откидывать со лба волосы.

— Ближе к делу!..

— Не перебивайте!.. — сейчас же закричали несколько голосов, как будто они только и ждали этого замечания, чтобы вмешаться.

Владимир, решив, что настала минута для поддержки, подмигнул своим молодцам, как мигает регент, давая басам знак для вступления.

И сейчас же послышалось ровное, дружное гуденье, которое, как всегда, отличалось тем, что нельзя было узнать направления, откуда оно доносится.

— Не хулиганичайте. Председатель, остановите!

— Ну что за безобразие, каждый раз…

— Нажимай! — свирепо оглянувшись, шептал Владимир. И молодцы нажали еще. В результате получился сплошной гуд, на фоне которого выбивался высокими нотами голос Авенира:

— Мы ставим вам ультиматум! — вдруг выкрикнул он. — Если он не будет выполнен, мы оставляем за собой свободу действий. Что вы нам предлагаете?

— Не лезть на стену, а подчиниться ходу истории… — крикнул кто-то сзади из вражеского лагеря. Авенир повернулся в ту сторону как ужаленный.

— Не лезть на стену и подчиняться ходу истории? Вот ваша идеология. Вместо первой половины можно еще сказать: плетью обуха не перешибешь. Вот истинно мещанская идеология. Поздравляю, договорились. Теперь мы знаем, кто перед нами. Нет, голубчики!.. На стену мы будем лезть всегда, при всяких условиях. Потому что мы — авангард! И ваша стена — действительность — всегда останется позади и ниже нашего сознания.

— Браво! — крикнул Федюков.

— Но мы будем лезть не на стену, а через стену.

В задних рядах консерваторов начиналось возбуждение. Плешивый дворянин все порывался что-то сказать, но не находил времени вставить свои слова между словами Авенира и только каждый раз делал губами такое движение, как будто ловил ими что-то.

И, как бы в противовес им, со стороны Владимира начиналось сдержанное, но уже беспрерывное гуденье, такчто голос Авенира все время сопровождался как бы аккомпанементом.

— Что касается истории, то это вздор и чушь! История — это то, что вы творите своими тупыми головами. Вот что такое ваша история.

— Председатель, остановите его.

— Вон! Долой!..

Владимировы молодцы, очевидно, решили, что настало время действовать по-настоящему. Весь зал вдруг наполнился сплошным гулом и громом, который производился ногами и стульями.

Авенир, приподнявшись на цыпочки, чтобы его голос выделился из всего этого гама, кричал из всех сил:

— До сорока лет сохранил я в себе священный огонь бунта и потомкам своим передам его! Душа наша не удовлетворится ничем временным, относительным, условным. И всегда выскочит из убогих рамок вашего права, вашей истории. И не только выскочит, а разорвет их!