Рассвело, когда выехали на большую дорогу. Утреннее небо было чисто. Освеженная ночной росой земля просыпалась, и в свежем утреннем воздухе и в гаснувших побледневших звездах была та тихая ясность, которую чувствуешь, когда едешь на рассвете по большой дороге.

Восток уже начинает румяниться над лесом, в лощинах стелются утренние пары; придорожная трава — вся седая и серебряная от росы. А далеко кругом в утреннем просторе виднеются хлебные поля, рассеянные еще сонные деревни, и только кое-где над ними поднимаются в туманной дали сизые столбы дыма из труб.

Мелькнет под горой у ключа старая покривившаяся часовенка, простучит под копытами бревенчатый мостик, медленно протянется сонная деревенская улица с журавлем над колодцем, и пойдут опять стелиться и мелькать бесконечные поля в синевато-туманном просторе.

Федюков только на десятой версте вдруг вспомнил, что он вчера еще должен был попасть домой с винами и закусками для родственников жены, а вместо этого с раскалывающейся головой, без вина и без закусок едет совсем в противоположную сторону.

— Валентин… а ведь получилось-то черт знает что, — сказал он.

— Почему черт знает что? — спросил Валентин, смотревший на расстилавшиеся по сторонам дороги виды.

— Мало того, что я оскандалился, они там, наверное, беспокоятся, думают, что со мной случилось что-нибудь ужасное. Жена, как нервный человек, всегда рисует себе ужасы, которых нет.

— Да, твое положение незавидное, — рассеянно ответил Валентин, продолжая смотреть вдаль. — И прибавил: — Я хотел бы лет через триста снова проехать по этой дороге. Человек никогда не должен порывать связи с своей родиной-землей. И приятно, пожалуй, было бы увидеть те же овражки, дубки, большие дороги… Ничто не изменится.

— Изменится строй жизни и сам человек, который к тому времени окончательно победит природу, — сказал Федюков. — Будут какие-нибудь поезда-молнии, машины.

— Победить природу… — повторил рассеянно Валентин. — Если бы муравьи изобрели способ перетаскивать мертвых мух и прочий свой провиант в миллион раз скорее, чем они делают это сейчас, едва ли можно было бы сказать, что они победили природу.

— Ну, милый мой, нельзя же царя природы сравнивать с муравьями. Ты чудак, Валентин! — возразил, рассмеявшись, Федюков.

— Царя природы?… Да, это верно, — согласился Валентин и прибавил: — А тебе придется соврать что-нибудь жене-то, да и пустые бутылки лучше выбрось здесь.

Федюков испуганно оглянулся на свою коляску, где ехали пустые бутылки, и замолчал.

Митенька Воейков, тихо сидевший в уголке коляски, с новым чувством смотрел на придорожный кустарник с мокрыми листьями, на подернутое сероватой дымкой утреннее небо и дымы рассеянных вдали деревень.

Он думал о том, как хорошо среди полей в это раннее ясное утро, когда все грехи и ошибки прошлой жизни сброшены и переродившаяся душа с новой радостью как бы возвращается к своей настоящей жизни, о которой она забыла.

Митеньке неприятно было воспоминание о Кэт, о Татьяне. Но приятно было вспомнить в этом перерожденном состоянии об Ирине. Теперь, в этой новой жизни, ему будет с чем подойти к ней. И мысль об этой девушке в такое раннее утро, среди дремлющих в утренней тишине полей, была особенно приятна. Она ждала сильного духом мужчину, твердого определенностью своего внутреннего пути. Она и найдет его…

Сонный Ларька с соломой в волосах покачивался и клевал носом на толчках, сидя высоко на козлах.

Это было хорошо.

Три экипажа среди утреннего безлюдья и тишины ехали по большой дороге неизвестно куда с полусонными седоками, у которых еще шумело в головах.

И это тоже было хорошо.

А когда взошедшее солнце заиграло росой на траве и мокрых кустах, когда впереди синей полосой сверкнула в белом тумане река и лошади, фыркая, быстро понеслись навстречу потянувшему от реки ветерку, — тогда стало еще лучше…

Митенька в последнее время почувствовал незнакомое ему раньше наслаждение безвольно колесить по незнакомым большим и проселочным дорогам, провожать безразличным взглядом бредущих с палочками пешеходов, богомольцев, нищих — весь этот серый, убогий люд, который бредет по дорогам необъятной Руси, томимый вечной нуждой или ненасытным голодом душевным, — смотреть и ждать, ждать и смотреть с безотчетной надеждой и волнением на необъятный горизонт…

Есть в русской душе извечное неутолимое стремление к неизвестным далям и бесконечному простору, не имеющему никаких границ.

Есть тоскливая любовь к родным унылым дорогам, извивающимся среди бедных полей и побуревшего от осенних дождей жнивья, точно живет в душе тайная надежда, что они выведут от жизни убогой и грязной на новый, невиданный миром путь…

Вдруг навстречу со стороны города показался мчавшийся экипаж. Когда он поравнялся с приятелями, они увидели в нем дворянина в куцем пиджачке.