Валентин вдруг совершенно неожиданно уехал в Петербург.

Приехавший к нему Федюков застал его за сборами.

Он укладывал свои знаменитые два маленьких чемоданчика.

— Уже собираешься? Значит, едем? — спросил Федюков, остановившись посредине комнаты в своем пробковом шлеме и пыльнике. И сделал уже движение куда-то бежать, не дожидаясь ответа.

— Нет, я пока не на Урал, — сказал Валентин, сидя над раскрытым чемоданом и снизу посмотрев на Федюкова.

— А куда же? — спросил Федюков тем же торопливо-испуганным тоном, с широко раскрытыми глазами.

— Съезжу в Петербург.

— В связи с событиями?

— Нет, кажется, без связи.

— Так зачем же ты едешь?

— Не знаю, просто решил.

— Что же ты мне раньше не сказал, что собираешься; я бы тоже поехал.

— Да я и не собирался, — сказал Валентин.

— Когда же ты решил? — спрашивал Федюков тревожно, стоя перед сидящим на полу Валентином все еще в пыльнике и не снимая шлема.

— Когда решил? — сказал Валентин. — Да вот сейчас, пил кофе и решил: видишь, даже стакана не допил. Федюков озадаченно посмотрел на стакан.

— Надолго, по крайней мере, едешь?

— Нет, на один день.

— Постой, сегодня у нас понедельник, вторник ты там, среда — в дороге, четверг… значит, в четверг приедешь?

— Приеду, — сказал Валентин.

Федюков, освобожденный, выпустил дух и снял шлем с потной головы.

— Фу, черт, а я было испугался, что надолго едешь, — сказал он, вытирая лоб платком и садясь в кресло по другую сторону чемоданов, против Валентина. — А вдруг задержишься?… — И Федюков испуганными глазами поглядел на Валентина, держа платок в руке, поднятой к голове.

— Нет, не задержусь, — сказал Валентин.

— Ради бога, не задерживайся.

— А чего ты так беспокоишься?

— Как же, помилуй!.. — сказал Федюков, сидя в кресле и подняв вверх руку с платком. — Ведь с тобой только и отвожу душу. Если бы не ты, давно бы убежал из этого болота, потому что я не могу… не могу… — Он махнул рукой и, расстроенно откинувшись на спинку кресла, стал смотреть в сторону.

— Дома тоже ни одного живого человека нет. Жить изо дня в день с существом низшей ступени сознания — это испытание выше всякой меры, — сказал Федюков с изнеможенно полузакрытыми глазами.

— Не надо было жениться на ней.

— Конечно, не надо было! Я не знаю, какой леший меня толкнул. В особенности, как вспомнишь первую жену, моего ангела-хранителя.

— Почему же ты ее бросил?

— Черт ее знает! Святой человек была, молча отошла, без всякого упрека, Валентин! Понимаешь ты этого человека! Бедствовала, говорят. И вот теперь ты сам видишь, что у меня за жизнь, — дома не могу оставаться.

— Бросил бы, — сказал Валентин.

— Конечно, надо бы бросить, — как эхо отозвался Федюков. — Пока она около меня, я чувствую, что не могу начать жизнь, какой я должен был бы жить со своей ступенью развития. Я два раза уже был близок к самоубийству.

— Разошелся бы, вот и все, — сказал опять Валентин.

— Я уже два раза думал об этом, — сказал Федюков в унылой рассеянности. — Что я говорю, два раза!.. — спохватился он. — Я сто, тысячу раз об этом думал! — крикнул он.

— И что же?

— «Что»? — сказал Федюков, разведя руками. — Все как-то не выходит… То она больна и жаль расстраивать, то сам расклеишься, хочется участия, — так все и идет, не выберешь ни одного удобного промежутка.

Валентину подали лошадь; он надел шляпу, легкое короткое пальто, взял палку с тяжелым набалдашником и подал руку Федюкову.

— Уже? — сказал упавшим голосом Федюков. — А что же ты — с баронессой простился?

— Нет, она поехала на почту… ну, она приедет и узнает.

— Написал бы ей записочку, что ли…

— И без записки узнает, — сказал Валентин, — на два дня всего и еду.

— А ты в шарабане едешь… Как досадно, сесть негде. Я бы тебя проводил. Ну, я у тебя останусь до твоего приезда. Домой ехать противно.

— Оставайся, — сказал Валентин. — Портвейн и ром — в шкапу.

Наступала жаркая июльская пора — время желтеющих зрелых хлебов, знойных, без росы, утр, томительно-жарких, сонно-неподвижных полдней, когда по дорогам и по высохшей пашне гуляют маленькие вихри, — молчаливые дороги раскалены, и вся жизнь в деревне и в усадьбах точно вымирает, все прячется в тень, выискивая, где можно, прохладу. Но июльское солнце достает всюду.

Даже в чаще леса, где обыкновенно бывает сыро, влажно и пахнет прелым листом и гнилым дуплом осины, теперь душно от нагревшейся хвои и смолы, которая, как капельки расплавленного янтаря, желтеет на шершавых стволах сумрачных елей и на гладких желтых стволах тонкой сосны.