Александр Павлович все время только тревожно покрикивал на Франта, который шаркал по водяному лопушнику, выпрыгивая иногда из него на голос хозяина. И только взмахивались уши, и на секунду мелькала из травы его удивленная фигура с поднятыми передними лапами и с выражением вопроса на окрик хозяина.

Потом перешли на другое болото. И опять Авенир не выдержал, и, как только раздался лай Франта, он бросился туда бегом и начал палить. И опять пришлось бежать туда рысью. А сзади всех поспевал Федюков без штанов, со снятым ружьем в руке, благодаря чему они были похожи не на охотников, а на каких-то бандитов, которые гоняются за своими жертвами с целью не выпустить ни одной из своих рук.

Два мужика, пахавшие на бугре, раза два останавливали своих лошаденок и поглядывали на болото, потом, молча переглянувшись, принимались опять пахать.

Все болото, поросшее круглыми плавучими листами и окруженное кудрявым ивняком, было затянуто дымом, из которого то здесь, то там неожиданно вырывался огненный язык и громыхала Петрушина пушка.

Даже Леонидыч, сам не одобрявший легких зарядов, после одного оглушившего его выстрела покрутил головой и сказал:

— Уж вы дюже здорово, как бы не треснуло ружьишко-то.

Петруша только молча посмотрел на ружье, держа шомпол за середину в зубах, и ничего не сказал.

Когда стали подсчитывать уток, то оказалось, что больше всех убил Александр Павлович, потом Петруша, потом Авенир. Но у Петруши были не утки, а клочья из перьев и кровавого мяса. Леонидыч, сидя на корточках и дрожа мелкой дрожью, с сомнением переворачивая их на траве, только сказал:

— Брало очень здорово.

— Ничего, — сказал Петруша, начавший остывать, — зато ни одна не ушла.

— Куда ж тут уйтить? — сказал Леонидыч.

Федюков убил меньше всех, но он уверял, что из десяти убитых им уток он находил едва одну или две. И все рассказывал, как он стрелял, как на него налетели сразу две утки на чистом месте, он обеих убил, и они должны были упасть тут же за кустом, но куда-то пропали, как сквозь землю провалились.

— Полетели завещание писать, — сказал Авенир. — У нас вот ни одна не пропадала, вот вам и шомпольное.

— Да, еще бы вы бегали побольше. У всех дичь из-под рук вырываете.

Авенир оглянулся на Федюкова и торжественно посмотрел на него, сидевшего на корточках без штанов.

— Если бы я был ремесленником, без огня в крови, я бы ходил спокойно, но ремесленником я никогда не был, — сказал он. — Во мне есть огонь, который погаснет только с моей смертью. — Потом, посмотрев на лежавших на траве уток, он прибавил уже другим тоном: — Вот это охота. Это не по-заграничному, где на ручных кроликов охотятся. Голубчики, пойдемте еще куда-нибудь.

— И этих не поедите, — сказал недовольно Федюков.

— Федюков! Вам чуждо всякое вдохновенье, вы, простите меня, какой-то материалист, и больше ничего. Это еще что… мы, бывало, воз целый налупим, а все бьем, — прибавил он, обращаясь уже к Валентину, — потому что тут одушевление, огонь, а не расчет.

— Верно, верно, голубчик, — сказал, улыбаясь и помаргивая, Александр Павлович.

— Жалко, что вот дичь стала переводиться, а то бы я тебе показал, Валентин, что такое настоящая охота, — прибавил Авенир, не слушая Александра Павловича и обращаясь к Валентину.

— Нет, и это хорошо, — сказал Валентин, — тебе вот так-то денька три поохотиться — все выведешь.

— А как же? Я, брат, иначе не могу.

Так как время было к обеду, а охота уже кончилась, то решили, по предложению Александра Павловича, что закусывать тут не стоит, а идти лучше домой. Поэтому выпили только по рюмочке рябиновой, понюхали корочку хлебца, чтобы растравить аппетит для обеда, и присели немного, чтобы дать отдохнуть ногам.

— Лучше охоты ничего на свете нет, — сказал Авенир, — все забываешь: события, так события, черт с ними! Правда, Валентин?

— Правда, — сказал Валентин.

— Потому что тут дух, пыл! И кролика уж я стрелять не стану, а ты подай мне такую дичь, чтобы еще нужно было голову поломать, как к ней подойти.

— Однако вы сейчас лупили уток, которые и летать не умеют, — заметил Федюков, который все еще сидел без штанов и уже начинал стучать зубами.

— Это оттого, что ружье хорошее, — ответил, не взглянув на него, Авенир. И сейчас же, загоревшись, прибавил: — У нас всякая охота хороша, потому что мы чувствуем. Верно, Валентин?

— Верно, — сказал Валентин.

— Какой-нибудь иностранец из гнилой Европы обвешается всякой усовершенствованной дребеденью и идет с расчетом убить не более двух фазанов там каких-нибудь, чтобы, видите ли, не переводить дичи и себя, главное, не утомлять. И разве он тебе чувствует? Ему только и нужно, чтобы ружье делало шестьдесят выстрелов в минуту, только одна механика, а души настоящей на грош нету. Нам, брат, эта механика не нужна. Вот у меня, — сказал Авенир, быстро повернувшись и торжественно показав на свое ружье, — простая шомпольная двустволка (он мельком взглянул на Федюкова), а я всегда буду с ней ходить, потому что у меня главное — душа чтоб была во всем, а не механика. Правда, Александр Павлович?