И эта жизнь будет всегда.

Ему стало странно и как-то спокойно от этой неизмеримости и вечности жизни, которая в самом деле будет всегда. И странен ему был этот человек, лежавший рядом с ним, как будто он своей сущностью и мыслью перешагнул тесные грани земли и свободно жил тем, что было там, в неизмеримых, неведомых пространствах.

Ночь была тиха. Над землей, облитой месячным светом, сияло звездами беспредельное небо, блестела от месяца роса на траве, и было так тихо, что освещенные с одной стороны лунным светом деревья у строений стояли неподвижно, не шевелясь ни одним листом.

— Когда с тобой говоришь, то все кажется гораздо легче и проще, — сказал Митенька. — Сколько я мучился от нелепости устроения земной жизни, от своего неуменья взяться за дело.

— Стоило бы серьезно, вполне серьезно взяться за дело только в том случае, если бы человеку дано было принять какое-нибудь участие в этой вечности… — Валентин опять указал на небо. — А может быть, оно и дано… Не ползать же вечно человеку по земле, хотя и на двух ногах. Мысль его ушла слишком далеко.

— Когда с тобой говоришь, то все кажется гораздо быть… — Он несколько помолчал, потом медленно проговорил: — И может быть, чем скорее кончится здесь, тем лучше. Там просторнее.

— А ты веришь, что там будет что-то? — спросил удивленно Митенька.

— Мы не бабки и верить ни во что уже не можем, — сказал Валентин, — мы только можем знать и предполагать. Раз есть сохранение физической энергии, почему не предположить сохранения энергии другого порядка? Да это и так просто, что многие до нас уже догадались подумать об этом.

Он помолчал, потом прибавил:

— А все-таки великое дело — знать себя.

— О, еще бы! — сказал горячо Митенька, — узнать свой внутренний мир, значит — все узнать.

— … Вот я знаю себя, — продолжал Валентин, не обратив внимания на слова Митеньки, — и знаю, сколько мне нужно выпить, чтобы у меня получился тот, а не иной строй ощущений.

— Я думал… бог знает, что говоришь! — сказал, почти обидевшись, Митенька.

— Я обо всем говорю одинаково! — сказал Валентин. — Сейчас я выпил ровно столько, что могу чувствовать и постигать то, чего в другое время мне не дано. Вокруг было все так же хорошо: свежий ночной ветерок, звездное лунное небо и поднимавшийся над видной вдали лощинкой ночной туман…

— А все-таки… хорошо на земле! — сказал Валентин, поднимаясь со свежей пахучей соломы и оглядываясь кругом. Он, помолчав, прибавил: — Только неизвестно, насколько это хватит; у человека есть одна несчастная способность иногда в одно мгновенье переживать тысячелетия. Ну, поговорили и довольно… Что же, ты теперь меня понял?

— Мне кажется, — понял, — сказал Митенька.

— Тебе кажется? — это хорошо, — сказал Валентин, засмеявшись каким-то недобрым и несвойственным ему смехом.

Когда у приятелей Валентина кто-нибудь спрашивал, что за человек Валентин Елагин, что он собою представляет, то почти каждый из них ловил себя на полной невозможности определить, что собою действительно представлял этот человек. Они только, обыкновенно не задумываясь, говорили:

— Это замечательный человек!

Но когда спрашивавший желал получить более определенные данные, приятели совершенно не могли объяснить, чем же в самом деле этот человек замечателен.

Они ничего о нем не знали, кроме того, что он ездит с ними, пьет, мало говорит, но всем с ним спокойно и необыкновенно хорошо, как около какого-то прочного центра, и, главное, с ним никто не чувствовал угрызения совести за бесшабашную жизнь.

Если Валентин появлялся среди приятелей, то все они невольно попадали куда-нибудь завтракать в ближайший за углом ресторанчик. Завтрак Валентин доводил до обеда, обед до ужина, и вместо этого ресторанчика за углом оказывался с друзьями за городом, откуда являлся на другой день утром, причем никогда не терял своего нормального вида: присущего ему спокойствия и корректности джентльмена.

Постоянно случалось так, что его спутники после хорошей пирушки часто теряли друг друга, как незадачливые мореплаватели, потерпевшие во время шторма крушение на бушующем океане, являлись домой в самом невообразимом виде, вроде того исторического жениха.

Но сам Валентин оставался несокрушим, как скала. И сколько он ни пил, всегда какой-то инстинкт приводил его домой, и никто никогда его не обирал, благодаря тому, что в нем никогда нельзя было заподозрить пьяного.

Только в это время взгляд у него становился иногда несколько странным. Он мог, как известно, зайти в чужой дом и спокойно, вполне корректно попросить завтрак и вина, в виду странного происшествия — потери среди бела дня друзей.