Все смущённо и даже испуганно переглянулись, не зная, как принять это замечание: как знак гражданского мужества или как бестактный выпад левой группы.

Большинство членов этого кружка, несмотря на отрицательное отношение к самодержавию, всякий раз, когда слышали дерзкий или непочтительный отзыв о царском семействе, испытывали какой-то безотчётный страх, точно при оскорблении святыни.

— Да, — сказал Стожаров, сметая со стола своей пухлой рукой крошки, — но в Думе… вот они, наверное, знают об этом, — прибавил он, указав в сторону седого старичка, члена Думы, — они наверное знают, что об этом уже поднят вопрос, и Родзянко, кажется, собирается ехать к царю с докладом об учреждении Особого совещания по снабжению армии.

Старичок, член Думы, опустив глаза, посмотрел на свои ногти и хотел было что-то сказать, но в это время, к ужасу Нины Черкасской, выступил со своим замечанием профессор Андрей Аполлонович и как бы в каком-то эмоциональном порыве взволнованно сказал:

— Нас принудили к тому, что мы в конце концов от протестов перешли к т р е б о в а н и я м. И хотя наше требование отнюдь не должно прозвучать, как угроза насилием по отношению к власти, тем не менее, наша задача — добиться возможности приложить к делу войны силы общественности, иначе мы…

Он не договорил и сел.

— Мы должны требовать, — сказал раздражённо журналист, кося одним глазом, — а как прозвучит это требование, нам до этого дела нет, потому что все равно недолго осталось до того момента, как мы их…

Он тоже не договорил и сел.

Благодушный старичок, член Думы, при этой фразе переложил руки с живота на стол и, остро прищурившись, только хотел было возразить, но председатель, чувствуя, что сейчас в дискуссии образуется опасный острый угол, умоляющим жестом протянул к нему руки.

Старичок притих. Результатом этого собрания было то, что положение единодушно признали угрожающим.

В особенности поразило всех выступление профессора Андрея Аполлоновича. Уже один тот факт, что этот кроткий и лояльный человек выступил с таким решительным заявлением, указывал, что дела в стране действительно приняли плохой оборот.

Весть о выступлении профессора разнеслась в соответствующих кругах, и имя Андрея Аполлоновича стали называть наряду с именами других деятелей либерального и чуть ли не революционного толка. А члены кружка вынесли что-то вроде резолюции, в которой указывалось, что действия правительства поколебали веру даже у самых лояльных людей, и что общество с зрелой мужественностью и достоинством п о т р е б у е т з а к о н н ы м порядком через парламент своего права на участие в делах войны и общественного контроля.

— А пролетариат входит в это ваше «общество»?

Павел Ильич с ласковым упрёком сложил перед грудью руки и посмотрел на племянника.

Но тот, делая вид, что не замечает жеста председателя, всё-таки закончил свою реплику:

— Пролетариат от таких требований не насытится.

Когда беседа кончилась и все, разминая ноги, встали из-за стола с чувством исполненного долга, Нина Черкасская обратилась к своей соседке и сказала:

— Андрей Аполлонович, кажется, всех удивил, когда произнёс слово «требовать». Не знаю, что при его характере может получиться из этого.

Пролетариат, о котором упомянули в конце заседания, действительно не мог быть доволен своим положением.

Жёны рабочих, тощие, озлобленные, с самого раннего утра бегали как ошалелые по рынку в поисках мяса, молока и яиц. И когда какая-нибудь из них натыкалась на палатку с мясом и узнавала, в какой цене мясо, то в исступлении кричала:

— Да что же это, мои матушки, с живых кожу дерут!

— А ты не кричи, — говорил продавец в фартуке и лаковых нарукавниках. — Ежели тебе дорого, то отходи. — И, оборотившись к подъехавшей на машине экономке из богатого дома, услужливо раскладывал на прилавке мясо.

— Нам — отходи, а им — «пожалуйте», — кричала, не унимаясь, женщина. — Мы с голоду дохнем, а они на автомобилях раскатывают! Разжирели на народной крови!

Покупательница и продавец делали вид, что не слушают этих криков. Наконец продавец говорил:

— Ежели хочешь дешёвого, так вот тебе дешёвое, — и указывал на какие-то потемневшие обрезки, отложенные в сторону.

— Покорно вас благодарим! Им первый сорт, а нам собачьи оглодки?

Начинал собираться народ.

Все стояли в кружок и смотрели на женщину и продавца с покупательницей.

— Он знает, перед кем постараться, — говорил кто-нибудь из толпы. — Эти, известно, торговаться не будут.

— Им, небось, и масло настоящее отпускают, а нам чёрт знает что. У моего мужа всё нутро вывернуло.

— Суррогатами, небось, наделили?

— Чем?

— Суррогатами, то есть поддельным.

— У нас и на суррогаты на эти денег не хватает. Да ещё предприятия, говорят, будут закрывать за недостатком сырья.

— Зато у них на всё хватит, — говорил кто-нибудь, указывая на покупавшую мясо даму, которой продавец услужливо укладывал покупку в корзину.