Шрифт:
Маша переменила позу и вздохнула.
— Нет, — сказала они, — это несколько серьёзнее, чем ты думаешь. Когда один перестанет понимать другого, тогда… — Она пожала плечами. — Тут уж ничего не сделаешь.
Черняк остановился, некоторое время смотрел на жену и наконец с расстроенным видом сказал:
— До чего может быть жестока и бессердечна женщина, когда ею овладевает какая-нибудь… идея.
— Вздорная идея, — хотел ты сказать, — иронически прибавила Маша, повернувшись на стуле в сторону мужа.
— Не вздорная, а… упорная. Я тебе никогда ни в чём не мешал.
— Н е м е ш а т ь мне может каждый посторонний человек, а близкий человек, мне кажется, не должен ограничиваться только тем, чтобы не мешать.
Сказав это, Маша раздражённо повернулась и опять села в прежней позе, спиной к мужу и лицом к окну.
Черняк некоторое время смотрел на неё, улыбаясь, потом подошёл к столу, положил ладонью вверх руку, как бы надеясь, что Маша взглянет на него и, рассмеявшись, положит свою руку в его раскрытую ладонь.
Сара с гримасами нетерпения щипала под столом её ногу. Но Маша не улыбнулась и руки не положила.
Черняк подождал, потом отошёл; лицо его стало грустно.
— Когда женщина перестаёт любить, она всегда для своего оправдания придумывает предлоги, чтобы свою вину свалить на того, к кому у неё исчезло чувство, — сказал он.
— Может быть, нужно потрудиться узнать, отчего у женщины исчезло чувство? — сказала Маша. — Она перестанет любить, когда эта любовь не даёт ей жизни и когда тот, кого она любит или… любила, не хочет этого понимать в силу своего эгоизма.
— Ну вот, пошло, поехало! — замахал руками Черняк. — Ну, какой у меня эгоизм! Может быть, известная рассеянность и чрезмерное увлечение своим делом. Но никак не эгоизм, ты прекрасно это знаешь. И ты сейчас из всех сил стараешься меня н е л ю б и т ь, а когда я уеду на фронт, вероятно, не раз поплачешь, потому что как-никак, а мы с тобой пять лет уже прожили.
— Это моё дело, — сказала Маша, и вдруг у неё глаза наполнились слезами, она засмеялась от досады и уже по-настоящему расплакалась, уронив голову на стол.
Черняк подошёл к ней, обнял её за плечи и, поцеловав в голову, сказал:
— Вот так-то лучше. Это н а м больше подходит.
— Помирились, помирились! — закричала Сара, захлопала в ладоши и затопала ногами.
— И не думала даже! — сказала Маша, подняв мокрое от слёз лицо. Потом прибавила: — В наказание тебе я, уже без шуток, еду с Сарой на зиму в Петербург и поступаю на курсы.
— Сговорились уже?
— Ничего не сговорились!
— Ну, хорошо, только не забывайте совсем и не бросайте вашего эгоиста. Вы прекрасно знаете, что он хоть и рассеян, хоть и не любит вас, но вы — о д н а у него…
XXV
Митенька Воейков, сначала было обрадовавшийся своему освобождению от военной службы, скоро почувствовал гнетущую пустоту, в особенности когда стало известно о начавшемся наступлении Ренненкампфа в Восточной Пруссии.
Тишина деревни давила его. Была только надежда на Валентина, что он что-нибудь придумает и вытащит его отсюда. Митенька даже написал ему и просил его содействия.
Наконец от Валентина пришёл ответ. Митенька разорвал конверт, торопливо пробежал письмо, и во всей его фигуре выразилось беспомощное отчаяние и досада.
— Ну что это! Как он глупо рассуждает! — воскликнул Митенька, в отчаянии шершавя волосы на макушке.
Валентин писал ему, что мог бы устроить его на службу в Петербурге, но не решился этого сделать, потому что эта служба в правительственной организации, а он хорошо знает отрицательное отношение Митеньки ко всякой службе государству.
Митенька схватил ручку и написал Валентину телеграмму, в которой говорилось, что он просит устроить его в каком угодно учреждении, лишь бы выбраться из деревни.
Через два дня Митенька, получив положительный ответ и попросив Житникова взять на себя управление его имением, уже подъезжал к Петербургу.
XXVI
Не только Москва, издавна славившаяся своим энтузиазмом, проявляла высокий патриотический подъём, но даже холодный, сдержанный Петербург вышел из привычного чинного спокойствия.
Правительству не только не пришлось искусственно подогревать настроение столичной публики, а напротив — оно оказалось вынужденным призывать её к спокойствию, так как по целым дням весь Невский проспект был запружен патриотическими манифестациями. Дамы с зонтиками, интеллигенты в шляпах, торговцы, служащие шли с портретами и развевающимися на ветру флагами. За ними, перескакивая с тумбы на тумбу, бежали мальчишки.