Ближе всех к читавшему стоял румяный купчик с соломенной шляпой на затылке, особенно горячо отзывавшийся на чтение телеграммы.

— У Бель-дер-вейт-шена, близ Сталупенена, — читал господин в котелке, помогая себе головой выговаривать трудное название, — наши войска захватили семь орудий и двенадцать зарядных ящиков. Дух войск превосходный… Фронт сражения растягивается на тридцать вёрст.

— Ого! — сказал купчик, возбуждённо оглядываясь на слушавших. — Значит, пошло дело! пошло!

— … в Лыке нами захвачен фураж… в казначействе пятьдесят тысяч марок.

— Здорово!

— … неприятель просил перемирия для уборки раненых, ему в этом отказано.

— Правильно. Ещё чего захотели!

Не успевшие попасть в вокзал дамы с зонтиками становились на возвышении подъездов, каменных оград, вскакивали даже на тумбы. Глаза всех жадно были устремлены в одном направлении: на двери вокзала, из которых должны были нести раненых на носилках.

— Вы знаете, — возбуждённо говорила беловолосая девушка своему спутнику в коротком пальто, — я сейчас совсем не боюсь вида крови. Почему это? Ведь прежде я не могла смотреть на порезанный палец. Что это значит?

Она вскидывала глаза на своего спутника и неспокойно оглядывалась по сторонам, встречаясь взглядами, с теми, кто смотрел на неё в тесной толпе. Мужчина вежливо, но рассеянно что-то отвечал ей, и его глаза тоже неспокойно бродили по сторонам.

— Городской голова прибыл… Член думы… Градоначальник…

— Где? Где? — слышались торопливые вопросы людей, боявшихся не увидеть во всех подробностях это зрелище.

Митенька Воейков приехал с предыдущим поездом, пришедшим на полчаса раньше, чем поезд с ранеными. Валентин в белой панаме, возвышавшейся чуть не на целую голову над толпой, пробирался к поезду.

Он увидел Митеньку в тот момент, когда тот с несколько растерянным видом отвечал носильщику, сколько у него мест багажа, и никак не мог вспомнить, сколько именно.

— Видишь, как мы тебя встречаем, — ты весь город взбаламутил своим приездом, — сказал Валентин, показав на стоявших вдоль перрона дам с цветами и на оркестр музыкантов.

Митенька только растерянно посмотрел на цветы и ничего не понял.

— Спасибо, что встретил меня, а то я совсем потерялся бы тут, — только сказал он.

— Ну, пройдём туда и немного посмотрим, — сказал Валентин, пробираясь в тесноте. И вдруг остановился около одной группы, состоявшей из дамы лет тридцати пяти, толстого мужчины в белой панаме и двух девушек, очень похожих друг на друга, в одинаковых шляпах с пригнутыми полями. С ними стоял ещё господин с длинными волосами пиита и лишённым всякой растительности лицом.

Дама подняла на остановившегося перед ней Валентина тёмные глаза, затенённые полями шляпы, и по её тонкому, как бы прозрачному лицу промелькнуло что-то похожее на бледную улыбку. Страусовые перья на её шляпе заколыхались, и зашуршал шёлк её костюма.

— Разве вы вообще существуете ещё на свете? — сказала она.

— Пока — да, — ответил Валентин, сняв шляпу и целуя её руку. — Я давно не был в Петербурге. А сейчас вышел встретить своего приятеля, снабжённого чрезвычайными полномочиями, — и он представил покрасневшего до ушей Митеньку.

— Буду рада, если заедете, — сказала дама, и на её бледном лице опять промелькнула тень улыбки.

— Кто это? — спросил Митенька, когда они отошли.

— Эта мадонна интеллектуального Петербурга со своей свитой. А муж у неё, как видишь, — должно быть, пудов на семь весом и зарабатывает около двухсот тысяч в год. Это фабрикант Стожаров. Человек с большим будущим.

Площадь перед вокзалом была уже сплошь затоплена народом, и на ней, как лодки, затёртые льдинами во время ледохода, стояли приехавшие за ранеными кареты скорой помощи с красным крестом, а дальше автомобили и экипажи.

Мальчишки, постоянно сгоняемые полицейскими, взбирались на деревья, на соседние ограды. Даже на крышах у слуховых окон ближайших к вокзалу домов стояли какие-то люди.

До прихода поезда оставалось всего несколько минут, и на перроне у всех было настроение нетерпеливого, взвинченного ожидания.

Все теснились плечом к плечу, переговаривались и поглядывали на рельсы и на тупик в конце их, где стояли лужи от нефти. Здесь должен будет остановиться поезд, и из него будут выходить поддерживаемые сёстрами люди с забинтованными марлей головами и руками. Может быть, даже будут выносить у б и т ы х.

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь кое-где выбитые стекла перронного навеса, бросало пыльные столбы света на разноцветную толпу.

Стоявшие у края платформы с цветами, в ожидании поглядывая вдаль, переговаривались взволнованно-пониженными голосами.