Врать тоже неохота. Он отвечает на все вопросы скучно, с нарастающим раздражением. Потом слушает, как коричневый говорит по селектору:

— Да, да… Четырнадцать. Родители есть, пьют. Безработные… Сбежал из дома давно. Никто не хватился. Да, два года на улице. Нет, ни в чем таком не замешан — просто бродяга. — Оборачивается, оглядывает Сверчка, и снова в трубку: — Ничего, навскидку так — подойдет. Хиловат, но чуть подкормить, и нормально. Что? Слушаюсь.

Потом оборачивается и расцветает в улыбке:

— Ну, парень, больше тебе не придется бродяжить.

— Мне милостей ваших не нужно, — на сей раз подчеркнуто вежливо говорит Сверчок. Когда надо, он умеет быть эдаким пай-мальчиком. Не зря в детстве соседки ахали — ай, чудо ребенок!

Он сдувает со стены муху. Муха тощая и полудохлая.

— Даже насекомое прокормить не можете, а туда же, чужую судьбу устраивать, — говорит Сверчок еще более вежливо. Человек в коричневой куртке смеется, похоже, ему и вправду весело. Они со Сверчком хохочут на пару. Потом Сверчок встает:

— Ладно, теперь я пошел.

Бурый мотает головой и все еще улыбается:

— Нет, мальчик. Теперь уже не пойдешь. — И добавляет со вздохом: — Сам посуди, неужто мы отпустим бродягу на улицы?

— Ну подыщите мне дом! — говорит Сверчок. Бурый обрадовано кивает:

— Место тебе уже нашлось…

За ним захлопывается светлая железная дверь, а потом еще одна. Провожатый, добродушный верзила с помятым лицом, тоже в коричневой форме, как тень следует за Сверчком. Даже в душе рядом стоит. Потом наблюдает, как Сверчок переодевается в пахнущие дезинфекцией казенные шмотки. А потом приводит в камеру-одиночку. Э, какая там камера! Комната. Даже обои на стенах, обшарпанные слегка, но вполне симпатичные, в зеленые ромбики. А нос уже не болит, и хочется спать.

— Спи.

Сверчку чудится, что его куда-то везут по морю, и палуба качается вверх-вниз, и прямо по борту выныривает и отдает честь дельфин.

— Долго еще? — спрашивает сквозь сон, приоткрывает глаз и видит те же зеленые ромбы.

— Успеешь все сны пересмотреть, — голос звучит добродушно. Сверчок наконец расслабляется и вытягивается во весь рост — впервые за много месяцев он сыт, лежит в тепле на мягкой постели.

Ему снится красный бык, который гоняет по небу футбольный мяч-солнце. Солнце тоже алое, как мяч на куртке. «А куртку жаль», — думает он, и проваливается в сон окончательно.

В «ястребе» мальчишка летал впервые. Дух захватило, когда привезли на маленький аэродром… правда, где-то в области желудка неприятно заныло: бродяг на «ястребах» не катают.

— Ну, и куда летим? — нарочито развязно спросил у похожей на симпатичную селедку дамочку в летной форме — пилот, что ли? Чудеса. Докатились — «ястребов» водят женщины…

Та не отозвалась. А Сверчка двое в коричневой форме вежливо препроводили в салон и пристегнули ремнями. Сверчок понажимал немного на кнопку ремня, убедился, что та заблокирована.

Ну и пёс с вами, подумал. Разбиваться будем, так и сдохну пристегнутым. Все равно парашюта нет. Потер затылок — перед отправкой на аэродром Сверчка подержали под какой-то лампой и сделали укол в основание черепа. Неприятно довольно-таки, но терпимо. Зато салон — сказка. Ничего лишнего, а смотрится дорого — не понять, то ли красное дерево, то ли пластик…

«Ястреб» почти не гудел — так, успокаивающее бормотание. Набрал высоту.

— Вот это дела… — Восхищенно сказал Сверчок, таращась на лежащее внизу белое поле, рыхлое, изборожденное синими полосами. — Облака, блин. — И оглянулся. Рядом никого не было, и он ощутил сожаление — не поделиться. Откинулся на мягкую спинку, немного поерзал, пытаясь каждой клеточкой ощутить, насколько удобно. За последний месяц привык к хорошей жизни. Много чего давали — бесплатно, ну, так на халяву сыр только в мышеловке бывает, известно. Еще понять бы, где она, эта самая мышеловка.

А уж внимания Сверчок нахватался — полные горсти. То пожилой тип, то молодой сухощавый, в очках, то женщина с роскошной прической — сразу видно, парик. Толпа народу, в общем. И все чего-то хотели от Сверчка. То подсовывали бумажки, на которых надо было чертиков рисовать и всякую прочую мишуру, то велели на кнопочки жать. Даже в тренажерный зал притащили — заставили упражнения разные делать, отжиматься, прочую чушь — а сами подсчитывали, чего и сколько, давление мерили, глаза просвечивали, разве что черепную коробку не вскрыли.

Сверчок переносил подобные процедуры кротко, будто ягненок. Порою злился, но больше смешно было. Кормили вдоволь, и вкусно, между прочим. Разговаривали учтиво. Эх…

Он потянулся, снова покосился на облака. Вот прогуляться бы по такому полю — ширь необъятная, ни конца, ни края… Замечтался, задремал понемногу. Вскоре услышал:

— Выходи, путешественник!

Вышел, потянулся. По сторонам поглядел. Дышалось тут замечательно — свежий такой воздух, явно не городской, и тонкий аромат в воздухе — цветы какие-то южные… у той, в парике, были похожие духи…