— Конечно, — позволил Прима и неожиданно извлек из верхнего ящика своего стола пачку сигарет «Парламент». — Вот, — сказал он, — это твои, дочка.

— Как? А…

— С прошлого раза остались, — объяснил Прима, — забыла ты у меня. А я их приберег для этого раза.

— Я гляжу, — усмехнулась Наталия, одарив Приму быстрым взглядом, — вы серьезно подготовились.

— Да, я подготовился серьезно, — без улыбки произнес Прима.

В тот вечер они сильно перепили виски, и Саша вдруг опять начала свои истории про Рыбу и про грядущие сказочные изменения.

Все как всегда. Привычный Сашкин бред «под кайфом». С одной поправкой. На которую Наталия сначала даже не обратила внимания. Саша заявила, что ее чудесная Рыба уже нашла ее. Только она об этом ничего не знает. Они обе об этом ничего не знают.

«Ну вот, началось, — подумала Наталия, — совсем барышня перекушала».

— Ладно, мать, хорош, — усмехнулась Наталия, — набрались мы с тобой в зюзю.

— В муку, — согласилась Саша, потом спросила:

— Ты говорила, что я стала лучше?

Наталия кивнула и попыталась незаметно отодвинуть от подруги бутылку.

— Лучше… — Саша вздохнула и быстро отпила виски.

Она сидела напротив, подперев голову рукой, очень бледная, очень пьяная и очень красивая. Потом подняла голову. Ее взгляд сделался почти стеклянным.

— Ты знаешь, как называется этот стакан? — с неожиданным вызовом в голосе спросила Саша.

— Сань, хорош уж пить, собирайся. — Смирнова говорила с ней тоном, каким обычно говорят с перепившими или с неразумными детьми.

— Ладно. Но ответь.

— Какой-такой стакан-макан? — улыбнулась Наталия. — Сашка, давай…

— Этот. — Саша подняла свой широкий стакан с виски.

— Стакан и стакан. Бокал! Или…

— А она знает, — выдохнула Саша, чуть повернула стакан в руках, и налитый на треть напиток заиграл, отражаясь во множестве граней. — Стакан для виски называется тамблерз. Только это все туфта. Она знает намного больше. Она лучше меня. Это действительно так. Она знает, как заставить эту жизнь любить себя.

— Ты чего несешь? Кто чего знает? Мать, собирайся…

— Она такая же, как и я, — словно с трудом выдавливая из себя слова, произнесла Саша. — Не отличить. Только… она лучше.

— Мать, не пей больше… Слышь, Сань, хватит!

— Как сестра. Капелька в капельку. Как моя вторая половина. — Саша усмехнулась, наливая себе виски; она была совершенно бледной, лишь пятнышко на лбу и уголки скул пылали нездоровой краснотой. — Давай выпьем.

— Ну давай. Но потом уже едем. Пора. На посошок. И хватит говорить всякие глупости. Пустая ты у меня башка.

— Пустая, — кивнула Саша. Она выглядела совсем несчастной. Через пару минут Саша расплачется, а еще через пару ей станет плохо, ее вырвет, организм постарается избавиться от всех тех отравлений, что в нем скопились. А пока Саша сделала большой глоток виски и посмотрела сквозь подругу, куда-то в пустоту пространства, словно там, с другой стороны этой пустоты, открывалось что-то, видимое только ей. Что-то чудесное и путающее одновременно.

— Знаешь, почему она лучше? — горячо прошептала Саша и затем горько усмехнулась. — Потому что родилась не в Батайске. Вот и все. И папа ее не трахал в детстве.

— Сань, ты чего?

— Только у нее моя рыба. Понимаешь, моя!

— О чем ты говоришь? Кто лучше?

— Знак. Если бы не это… У нее здесь татуировка. — Саша подняла ногу на перекладину стула, и ее рука довольно вульгарным жестом легла на собственную промежность. — Здесь, понимаешь? — Рука совершила несколько хлопков. — Моя рыба у нее! Надо же, где сделала. Ну может, чуть повыше.

— Сань, ты…

— Она такая же, как и я! Жизнь нас перепутала. Я ведь спросила.

Знаешь, такой тест: бизнес-леди, продавщица в магазине или проститутка. Кем бы ты хотела быть меньше всего? Она ответила: продавщицей меньше всего! Понимаешь?

— Сань, ты себя нормально чувствуешь?

— Отлично! Очень хорошо! Ей только повезло больше.

— О ком ты говоришь?

— Если б рыба нашла раньше меня, а не ее, — прошептала Саша, — все могло бы быть по-другому. Эта женщина — словно моя родная сестра, понимаешь? У нее есть все. Даже моя рыба — и та у нее! Почему?

— Да о ком ты говоришь, мать? Что за пьяный бред?

— …все могло быть по-другому. Она одна на нас двоих. Такая несправедливость. Понимаешь? И мне страшно.

Сашины глаза увлажнились, по щекам уже давно текли слезы.

— Так, мать, по-моему, ты перегрузилась. — Наталия попыталась придать своему голосу веселую беззаботность.

— Они сказали, что с ней все будет в порядке, но теперь я не верю.

Мне страшно, Наталка. — Саша вся сжалась и вдруг протянула руку и схватилась за Натальино запястье. Рука у Саши была совсем холодной. Наталия успокаивающе накрыла ее ладонью.