– Они хранятся у аббата Фортье, потому что дом аббата Фортье принадлежит коммуне, которая поселила его в нем, потому что он служит мессу и бесплатно обучает детей бедняков. Но раз дом аббата Фортье принадлежит коммуне, у коммуны есть право оставить за собой комнату в этом доме и хранить там ружья.

– Верно, – согласились слушатели, – у коммуны есть такое право.

– Ладно, ты нам скажи другое: как мы возьмем оттуда эти ружья?

Вопрос привел Питу в затруднение: он почесал в затылке.

– Говори, не тяни, нам пора идти работать. Питу облегченно вздохнул: последняя реплика открыла ему лазейку.

– Работать! – воскликнул Питу. – Вы говорите о том, что надо вооружаться для защиты родины, а сами думаете о том, что вам пора идти работать?

И Питу так презрительно фыркнул, что арамонцы униженно переглянулись.

– Мы готовы пожертвовать еще несколькими днями, если это совершенно необходимо для свободы, – сказал кто-то из крестьян.

– Чтобы быть свободными, мало пожертвовать одним днем, этому надо отдать всю жизнь.

– Значит, – спросил Бонифас, – когда трудятся во имя свободы, то отдыхают?

– Бонифас, – возразил Питу с видом рассерженного Лафайета, – те, кто не умеет встать выше предрассудков, никогда не станут свободными.

– Я с радостью не буду работать, мне только того и надо, – сказал Бонифас. – Но что же я тогда буду есть?

– Разве это обязательно – есть? – возразил Питу.

– В Арамоне пока еще едят. А в Париже уже не едят?

– Едят, но только после победы над тиранами, – сказал Питу. – Кто ел 14 июля? Разве в этот день люди думали о еде? Нет, им было не до того.

– Ах, взятие Бастилии, как это, должно быть, прекрасно! – воскликнули самые ретивые.

– Еда! – презрительно продолжал Питу. – Питье – другое дело. Была такая жарища, а порох такой едкий!

– И что же вы пили?

– Что пили? Воду, вино, водку. Питье приносили женщины.

– Женщины?

– Да, превосходные женщины, которые делали флаги из подолов своих юбок.

– Неужели! – изумились слушатели.

– Но назавтра-то вы все же должны были поесть, – произнес какой-то скептик.

– Разве я спорю? – ответил Питу.

– Но раз вы все-таки поели, значит, работать все-таки надо, – торжествующе сказал Бонифас.

– Господин Бонифас, – возразил Питу, – вы говорите о том, чего не знаете. Париж вам не деревня. Там живут не крестьяне, послушные голосу своего желудка:

obediendia ventri, как мы, люди ученые, говорим по-латыни. Нет, Париж, как говорит господин де Мирабо, всем народам голова; это мозг, который думает за весь мир. А мозг, сударь, никогда не ест.

– Это верно, – согласились слушатели.

– Впрочем, – сказал Питу, – хотя мозг и не ест, он питается.

– Но как же он тогда питается? – спросил Бонифас.

– Невидимо для глаза, пищей, которую поглощает тело.

Тут арамонцы совсем перестали что-либо понимать.

– Растолкуй нам это, Питу, – попросил Бонифас.

– Это очень просто, – ответил Питу. – Париж, как я уже сказал, – это мозг; провинции – конечности, провинции будут работать, пить, есть, а Париж будет думать.

– Коли так, я ухожу из провинции в Париж, – сказал скептик Бонифас. – Пошли со мной? – обратился он к остальным.

Многие рассмеялись и, похоже, встали на сторону Бонифаса.

Питу видел, что этот зубоскал того гляди подорвет к нему доверие.

– Ну и отправляйтесь в Париж! – закричал он в свой черед. – И если вы встретите там хоть одну такую же смехотворную физиономию, как у вас, я плачу вам за каждого вот такого крольчонка луидор.

И Питу одной рукой показал своего крольчонка, а другой встряхнул свой карман, где зазвенели монеты, оставшиеся от щедрого дара Жильбера.

Питу тоже рассмешил присутствующих.

Бонифас пошел красными пятнами.

– Э, дорогой Питу, ты слишком много о себе воображаешь, называя нас смешными!

– Ты смеху подобен, – важно произнес Питу.

– На себя-то посмотри, – сказал Бонифас.

– Что мне смотреть на себя, – ответил Питу, – быть может, я такой же урод, как ты, но зато не такой болван.

Не успел Питу договорить, как Бонифас – ведь Арамон в двух шагах от Пикардии – изо всей силы заехал ему кулаком в глаз; Питу ответил истинно парижским пинком.

За первым пинком последовал второй, который поверг маловера наземь.