Тот время от времени взглядывал на него и будто читал по лицу своего коллеги его мысли.

– О чем ты задумался? – спросил Шабо.

– Я думаю, – отвечал тот, – что любое промедление раздражает родину и губит Революцию.

– Неужели ты об этом думаешь? – переспросил Шабо, как всегда сопровождая свои слова горькой усмешкой.

– Я размышляю о том, – продолжал Гранжнев, – что если народ даст монархии время проснуться, то народ погиб!

Шабо грубо захохотал.

– Я размышляю о том, – снова заговорил Гранжнев, – что во время Революции медлить нельзя: те, кто упускает Революцию из рук, не могут вернуть ее; за это им придется позднее ответить перед Богом и потомками.

– А ты полагаешь, что Бог и потомки спросят с нас за нашу леность и за наше бездействие?

– Боюсь, что так!

Помолчав немного, он прибавил:

– Слушай, Шабо, я убежден в том, что народ устал от последнего своего поражения; и ведь он больше не поднимется, если только у нас в руках не окажется какого-нибудь мощного рычага, какого-нибудь кровавого стимула; народ должен испытать приступ бешенства или же настоящий ужас, в котором он почерпнет вдвое больше энергии.

– Как же привести его в бешенство или в ужас? – полюбопытствовал Шабо.

– Вот об этом я как раз и думаю, – отозвался Гранжнев, – и я полагаю, что ключ от этой тайны у меня в руках.

Шабо приблизился к нему; по голосу своего товарища он понял, что тот собирается предложить нечто ужасное.

– Однако, – не унимался Гранжнев, – найду ли я человека, способного решиться на отчаянный поступок?

– Говори, – приказал Шабо с твердостью, которая должна была не оставить у его коллеги ни малейшего сомнения в его решимости, – я способен на все ради уничтожения того, что я ненавижу, а я ненавижу королей и попов!

– Ну, слушай! – сказал Гранжнев. – Окидывая взглядом прошлое, я понял, что у колыбели всякой революции всегда проливалась кровь невинных, начиная со времен Лукреции вплоть до революции Сиднея. Для государственных мужей революция – не более чем теория; для народов революции – способ отмщения; и вот если нужно подтолкнуть толпу к мести, необходимо указать ей жертву: двор отказывает нам в жертве; так давай принесем ее сами во имя нашего дела!

– Не понимаю, – признался Шабо.

– Пусть кто-нибудь из нас, один из самых известных, из горячих, чистых, падет от руки аристократов.

– Продолжай.

– Необходимо, чтобы будущая жертва являлась членом Национального собрания; тогда Собрание возьмется за дело отмщения; одним словом, этой жертвой должен стать я!

– Да не будут аристократы тебя убивать, Гранжнев: уж они поостерегутся идти на такое дело!

– Знаю… Вот почему я сказал, что должен найтись решительный человек…

– Зачем?

– Чтобы меня убить.

Шабо отпрянул; Гранжнев схватил его за руку.

– Шабо! – молвил он. – Ты совсем недавно утверждал, что способен на все ради уничтожения того, что ты ненавидишь: ты можешь меня убить?

Монах не проронил ни слова. Гранжнев продолжал:

– Мое слово ничего не значит; моя жизнь не нужна свободе, а вот смерть, напротив, может ей пригодиться. Мой труп послужит знаменем для восставших; говорю тебе, что…

Гранжнев махнул рукой в сторону Тюильри.

– Необходимо, чтобы этот дворец и находящиеся в нем люди сгинули навсегда!

Шабо смотрел на Гранжнева, дрожа от восхищения.

– Так как же? – продолжал настаивать Гранжнев.

– Ну, Диоген, гаси фонарь: человек найден! – воскликнул Шабо.

– Тогда давай обо всем договоримся сейчас же, потому что нужно все кончить нынче же вечером. Когда стемнеет, я приду сюда гулять один (они в это время находились у калиток Лувра), в самое темное и пустынное место… Если боишься, что у тебя дрогнет рука, предупреди еще одного-двух патриотов: я подам вот такой знак, чтобы они меня узнали.

Гранжнев поднял вверх обе руки.

– Они меня ударят, и, обещаю, я не издам ни звука. Шабо провел платком по лицу.

– Днем, – продолжал Гранжнев, – мой труп будет обнаружен; ты обвинишь в моей смерти двор; месть народа довершит дело.

– Хорошо, – кивнул Шабо, – до вечера! Они пожали друг другу руки и разошлись.

Гранжнев возвратился к себе и составил завещание, датировав его прошлым годом и указав, что оно написано в Бордо.

Шабо отправился ужинать в Пале-Рояль.

После ужина он зашел к ножовщику и купил нож.

Выходя из лавочки, он обратил внимание на театральные афиши.

В этот вечер играла мадмуазель Кандей: монах знал, где искать Верньо.

Он направился в Комеди-Франсез, поднялся в ложу красавицы актрисы и застал у нее всех ее поклонников;