— Значит, Рашковский сможет вернуться? — спросила Марина.

— Не думаю. Приказ о его ликвидации поступил не от директора. Боюсь, что решение было принято на другом уровне. А это значит, что приказ никто не отменял. Вполне вероятно, что его жизни может угрожать реальная опасность. Будьте осторожны, Марина. Мне бы не хотелось, чтобы и вы пострадали при этом.

Она вернулась в номер, чтобы обдумать слова Циннера. День обещал быть нелегким. С девяти тридцати она уже сидела в апартаментах Рашковского, ожидая его. Но его не было ни в десять, ни в одиннадцать. В двенадцать часов появился Гинзбург. Он потрясал российскими газетами.

— Какой скандал! — восторженно кричал он. — В ФСБ разоблачена группа сотрудников, которые самостоятельно проводили свои операции, без согласования с руководством. Вы читали российские газеты?

— Еще нет, — забеспокоилась Марина. — Мы получаем в отеле только английские газеты.

— Посмотрите, — он сунул ей в руки целую пачку газет. И на первой странице «Комсомольской правды» был портрет директора ФСБ, который заявлял, что считает группу полковника Авдонина позором их учреждения. Она не верила своим глазам. Три часа назад Циннер говорил ей, что они действовали с ведома руководства ФСБ. Что произошло за это время?

Другие газеты также поместили сенсационные материалы. Полковник Авдонин и его соучастники планировали физическое устранение преступных авторитетов. И лично принимали участие в нескольких преступлениях. Рассказать о деятельности группы решился майор Савелий Полухин, ранее работавший в МВД и переведенный в ФСБ. Он и дал показания на своих бывших коллег по группе.

Наконец в два часа дня появился Рашковский. Очевидно, он тоже читал российскую прессу и именно поэтому задержался дома, беседуя по очереди с Кудлиным и Фомичевым. Сообщений было много, и они носили противоречивый характер, но было ясно, что группа Авдонина действительно существовала и планировала нечто противозаконное. Позвонивший утром Кудлин был возбужден, как никогда. Рашковский молча слушал последние известия из Москвы, после чего наконец сказал:

— Ведь наш Фомичев встречался с этим полковником. Он мне называл его фамилию перед отъездом.

— Может быть, — согласился Кудлин, — но не это главное. Самое интересное, что…

— Они встречались, — перебил Кудлина Рашковский, — и Николай Александрович посоветовал мне уехать.

— И правильно сделал. Ведь они планировали твое физическое устранение.

— Они планировали убийство моей дочери, чтобы я начал войну в Москве. Они планировали не мое устранение, Леня… У них были совсем другие планы.

— Ну и что?

— Фомичев сказал, что они ошиблись.

— Может быть, он сначала так и думал, но потом понял, что был неправ. Мы все считали, что нападавшие хотели убить именно тебя.

— Нет, он знал все с самого начала, — упрямо твердил Рашковский, — он знал и тем не менее советовал мне уехать… Он знал, что меня хотят убрать из Москвы, чтобы начать войну.

— Что ему оставалось делать? Он хотел спасти тебя.

— Подставив меня нашим друзьям? Он понял, что меня могут убрать их руками, и решил остаться в стороне. Ты меня понимаешь, Леня? Он решил, что мой отъезд лишь ускорит развязку. Если я вернусь, то все пойдет как прежде, если не вернусь — тоже неплохо. Он поставил одновременно и на «орла» и на «решку» — самый беспроигрышный вариант.

— Ты лучше думай о том, как быстрее вернуться. Фомичев действовал правильно, спасая тебя…

— Фомичев меня предал, — спокойно возразил Рашковский. — Он точно знал, что офицеры Авдонина не могли ошибиться. Знал, что они специально напали на машины, в которых находилась моя дочь. Но вместо того чтобы рассказать мне всю правду, он решил соврать, якобы для моего блага.

Кудлин молчал. Он понял, что участь Фомичева решена. Рашковский не прощал не только предательства, он не любил некомпетентности. А из сообщений газет следовало, что Фомичев, встречавшийся с Авдониным, был либо предателем, либо абсолютно некомпетентным руководителем службы безопасности.

— Он постарел, — произнес роковые слова Рашковский.

— Ты уверен? — переспросил Кудлин. — Может, дадим ему немного отдохнуть?

— Ты не слышал, что я сказал?

— Слышал, — вздохнул Кудлин, — я все понял. Жаль, конечно, что Николай Александрович так сильно сдал в последнее время.

Рашковский отключился.

Неотложные дела сразу же захлестнули и без того уплотненный рабочий график Рашковского. В этот день он закончил работу в девятом часу вечера. Уставший банкир благодарно кивнул на прощание своей помощнице.

— Спасибо вам. — Он достал носовой платок, чтобы вытереть вспотевшее лицо, и вдруг, как бы отключившись от всего, спросил как бы другим голосом: — Можно пригласить вас на ужин?

Она хотела напомнить ему их вчерашний разговор. Решила было отказать. Но понимала, как его раздражают женские капризы, уловки.

— Хорошо, — спокойно произнесла она, — я буду готова через полчаса.

— Через полтора, — взглянул он на часы. — К девяти часам вечера. Вас устроит это время?

В девять они поехали на ужин в «Кларидж», находившийся неподалеку от их отеля. Почему-то элита бывшего Советского Союза, новые президенты и премьеры новых независимых государств полюбили именно этот отель, в котором часто останавливались.