Аисса, оцепенев, слушала эти уверения Мотриля и была не в силах отвести от него взгляд своих глаз, еще утомленных сном, подобным смерти.

«Он обманывает меня», – подумала она, вспомнив о трупе доньи Марии.

– Донья Мария мертва, – в смятении прошептала она.

– Сейчас, дорогая моя дочь, я раскрою вам причину этой смерти… Король страстно влюблен в вас и вчера объявил об этом донье Марии… Она вернулась к себе, опьянев от гнева и ревности. Дон Педро объявил о намерении сочетаться с вами узами брака, что всегда было предметом честолюбивых стремлений доньи Марии… Тогда она решила уйти из жизни и высыпала яд из перстня в серебряный кубок, а чтобы не дать вам восторжествовать и стать королевой и заодно отомстить дону Педро и мне – ведь мы оба, хотя и по-разному обожаем вас, – она взяла ваш кинжал и нанесла вам удар.

– Значит, она ударила меня во сне, потому что я ничего не помню, – сказала Аисса. – В глазах у меня стоял какой-то туман, я слышала глухие удары и приглушенные стоны… По-моему, я встала, почувствовала, как кто-то схватил меня за руки, а потом ощутила острый холод стали.

– Это было последнее усилие вашей врагини, она упала рядом с вами, ибо яд подействовал на нее сильнее, чем на вас удар кинжалом… Я заметил в вас искру жизни, раздул ее, я имел счастье спасти вас.

– О, Мария! Мария! – вздохнула девушка. – И все-таки ты была доброй…

– Вы так говорите, дочь моя, потому что она покровительствовала вашей любви к Аженору де Молеону, – совсем тихо сказал Мотриль с той слишком наигранной доброжелательностью, которая не могла скрыть его глухой злобы, – потому что в Сории она дала ему возможность проникнуть к вам в комнату.

– Вам и это известно?

– Мне все известно… И король об этом знает… Мария опозорила вас в глазах дона Педро, прежде чем вас убить. Но она испугалась, что клевета не заденет душу короля и он простит вас за то, что вы принадлежали другому – ведь мы так снисходительны, когда любим… – Поэтому она воспользовалась кинжалом, чтобы убрать вас из мира живых.

– Королю известно, что Аженор?..

– Он обезумел от ярости и любви… Это он подкупил Хафиза, чтобы заманить вас в замок, ведь я об этом ничего не знал. Король, повторяю, будет ждать вашего выздоровления, чтобы снова завлечь вас… Это простительно, дочь моя, он же любит вас…

– Тогда я умру, – ответила Аисса, – ибо рука моя не дрогнет, не скользнет по моей груди, как скользнула рука Марии Падильи.

– Ты умрешь? Ты мой кумир, мое обожаемое дитя! – вскричал Мотриль, упав перед ней на колени – Нет, ты будешь жить, как я уже сказал тебе, жить счастливой и вечно благословляющей меня.

– Без Аженора я жить не буду.

– Он принадлежит другой, не нашей вере, дочь моя.

– Я приму его веру.

– Он ненавидит меня.

– Он простит вас, когда вы больше не будете стоять между нами. Впрочем, мне это безразлично… Я люблю, и в мире для меня существует только предмет моей любви.

– И даже не существует тот, кто спас вас для вашего любовника? – робко спросил Мотриль с притворной печалью, которая глубоко тронула сердце девушки. – Вы приносите меня в жертву, хотя из-за вас я мог погибнуть?

– Почему же?

– Да, погибнуть… Аисса, вы желаете жить с доном Аженором, я помогу вам в этом.

– Вы?!

– Да, я.

– Вы обманываете меня…

– Почему?

– Докажите мне, что вы искренни.

– Это легко… Вы боитесь короля… Хорошо, я воспрепятствую королю видеть вас. Этого вам довольно?

– Не совсем.

– Я понимаю… Вы хотите вновь увидеть француза.

– Больше всего на свете.

– Подождем, пока вы будете в состоянии вынести поездку, и я отвезу вас к нему, отдам ему мою жизнь.

– Но Мария тоже везла меня к нему…

– Конечно, у нее был свой интерес избавиться от вас, и она предпочла бы не прибегать к убийству… Когда мы предстанем перед судом Божьим, убийство будет тяжким грехом.

Когда Мотриль произносил эти страшные слова, на его бледном лице промелькнула страдальческая гримаса окаянных грешников, которые в адских муках не ведают ни покоя, ни надежды.

– Ну хорошо! И что же вы сделаете? – спросила донья Аисса.

– Буду прятать вас до тех пор, пока вы не поднимитесь на ноги… Потом, как я уже сказал, отдам вас сеньору де Молеону.

– Только этого я и прошу… Сделав это, вы, действительно, станете для меня святым… Хотя король…

– Ну да! Если он разоблачит наш план, он всеми силами будет стремиться его разрушить… Лучшим средством для этого станет моя смерть… Когда я буду убит, вы, Аисса, окажетесь в его власти.

– Или буду вынуждена умереть.

– Неужели вы предпочитаете умереть, а не жить ради этого француза?

– О да! Я хочу жить! Говорите, говорите, что мне делать!

– Надо, дорогое дитя, если король случайно навестит вас, будет говорить с вами, расспрашивать об Аженоре де Молеоне, надо, повторяю, чтобы вы смело настаивали, что донья Мария лгала, утверждая, будто вы любили этого француза, а главное – отрицайте, что вы отдали себя этой любви… Таким образом, король перестанет опасаться француза, прекратит следить за нами, и мы будем свободны и счастливы… Надо также – это, дитя мое, важнее всего, – чтобы вы обо всем вспомнили, а особенно о том, что говорила донья Мария перед тем, как поразить вас кинжалом… Она, вероятно, вынуждала вас признаться королю в вашем бесчестье, но вы отказались, и тогда она нанесла удар…