Молеон встрепенулся от удивления.

– Ага, ну да, таковы мои условия, – продолжал Каверлэ. – Все будет так или не будет вовсе. Ты дашь подписку, что вступишь в отряд, и ценой этого обязательства получишь свободу… на время, конечно.

– Ну, а если я не вернусь? – спросил Молеон.

– Да нет, вернешься, – ответил Каверлэ. – Ведь ты сам сказал, что держишь слово.

– Ну хорошо! Будь по-твоему! Я согласен, но с одной оговоркой.

– Какой?

– Ни под каким предлогом ты не будешь заставлять меня воевать против короля Франции.

– Ты прав, я не подумал об этом, – сказал Каверлэ. – Я ведь подчиняюсь только королю Англии, да и то… Значит, мы составляем договор, а ты его подпишешь.

– Я не умею писать, – ответил рыцарь, который безо всякого стыда признавался в невежестве, широко распространенном среди дворянства той эпохи. – Писать будет мой оруженосец.

– А ты поставишь крест! – воскликнул Каверлэ.

– Поставлю.

Молеон взял пергамент, перо и протянул их Мюзарону, который под его диктовку написал:

«Я, Аженор, рыцарь де Молеон, обязуюсь сразу же, как исполню мое поручение при дворе короля Карла V, отыскать мессира Гуго де Каверлэ всюду, где он будет находиться, и служить у него (вместе с моим оруженосцем) во время его первой кампании, лишь бы сия не велась ни против короля Франции, ни против сеньора графа де Фуа, моего сюзерена».

– А как же тысяча турских ливров? – вкрадчиво осведомился Каверлэ.

– Верно, о них-то я и забыл.

– Вот именно! Зато я помню. Аженор продиктовал Мюзарону:

«А помимо уже сказанного, я передам господину Гуго Каверлэ сумму в тысячу турских ливров, которую я признаю своим долгом ему, в обмен на временную свободу, что он мне даровал».

Оруженосец поставил дату, после чего рыцарь взял перо так, словно бы схватил кинжал, и лихо начертил крест.

Каверлэ взял пергамент, очень внимательно его прочел, набрав горсть песку, присыпал еще не просохшую подпись, аккуратно сложил эту расписку и засунул за поясной ремень своего меча.

– Ну вот, теперь все как надо, – заметил он. – Можешь ехать, ты свободен.

– Послушай, – обратился к Каверлэ незнакомец. – Поскольку я спешу и меня тоже ждут в Париже по важному делу, я предлагаю тебе за себя выкуп на тех же условиях, что и рыцарь. Тебя это устроит? Отвечай быстрее.

Каверлэ рассмеялся.

– Но я же тебя не знаю, – сказал он.

– Разве ты лучше знал мессира Аженора де Молеона, который, мне кажется, находится в твоих руках всего час?

– Не скажите! – воскликнул Каверлэ. – Нам, людям наблюдательным, не нужно даже часа, чтобы оценить человека, а за тот час, что он провел у меня, рыцарь сделал кое-что, что позволило мне лучше его узнать.

Арагонский рыцарь как-то странно улыбнулся.

– Значит, ты мне отказываешь? – спросил он.

– Ну да.

– Ты пожалеешь об этом.

– Неужели?

– Послушай! Ты отнял у меня все, что при мне было, поэтому сейчас мне тебе дать больше нечего. Возьми в заложники моих людей, мои экипажи и оставь мне только коня.

– Черт возьми! Хорошенькое одолжение ты мне делаешь! Твои экипажи и люди принадлежат мне, раз я их захватил.

– Тогда позволь мне хотя бы сказать несколько слов этому молодому человеку, раз уж ты его отпустил.

– Пару слов о твоем выкупе?

– Конечно. Сколько ты с меня возьмешь?

– Ту сумму, что взяли у тебя и твоих людей, то есть марку золота и две марки серебра.

– Согласен, – ответил испанец.

– Ну и ладно, – сказал Каверлэ. – Говори с ним о чем захочешь.

– Выслушайте меня, рыцарь, – сказал арагонский дворянин.

И оба отошли в сторонку, чтобы поговорить более свободно.

Капитан Каверлэ пристально наблюдал за разговором чужестранцев, хотя испанец отвел Аженора довольно далеко от командира наемников, чтобы тот не смог услышать ни единого слова.

– Господин рыцарь, – начал незнакомец, – теперь нас нельзя слышать, но можно видеть: поэтому, прошу вас, не поднимайте забрало вашего шлема, чтобы остаться непроницаемым для всех тех, кто вас окружает.

– А вы, сеньор, позвольте мне до того, как опустите ваше забрало, посмотреть на ваше лицо, – попросил Аженор. – Поверьте мне, глядя на вас, я переживаю скорбную радость, которой вы не в силах понять.