Король бросил холодный, равнодушный взгляд на людей и на площадь, не выразив ни малейшего удивления, хотя и люди, и пейзаж были ему неведомы; затем он остановил коня и спешился — не по внезапному побуждению, не из желания побыть со своим народом, а лишь потому, что так требовал церемониал: наступило намеченное заранее время, когда он должен был сойти на землю.

Он даже не поднял головы, не потрудился взглянуть на прекрасные мавританские ворота, когда проходил под ними, не повернул головы, не прочел в боковой часовне надпись, гласившую, что 6 января 1492 года его дед Фердинанд и бабка Изабелла прошли под этими воротами в сердце Испании, опьяненной триумфом своих королей, прошли, как бы торжественно проложив путь, по которому двадцать семь лет спустя пройдет и сам — важный и угрюмый, окруженный тем безмолвным почтением, каким сопровождается шествие королей, о чьих достоинствах еще никто не знает, но чьи недостатки всем уже известны.

Им владела лишь одна мысль, она неотступно сверлила его мозг, клокотала подобно воде, что кипит в медном сосуде, не вырываясь наружу, — его обуревало исступленное желание стать императором.

Да и что мог увидеть взгляд честолюбца, устремленный сквозь пространство туда, в город Франкфурт, где в зале выборов собрались курфюрсты и куда устремили свои взоры и помыслы папа, короли, князья и все власть имущие мира сего, заодно с королем Карлосом?

«Станешь ли ты императором, а это значит таким же великим, как папа, и более великим, чем короли?» — непрестанно звучал голос честолюбия в душе дона Карлоса.

Какое значение имели для него человеческие голоса, когда внутри него беспрерывно звучали эти слова?

Как мы уже сказали, только подчиняясь этикету, а не по велению сердца, король дон Карлос сошел с коня и приблизился к дворянам, окружившим его.

И тотчас же фламандская свита последовала его примеру.

Свита состояла, в частности, из королевского наставника кардинала Адриана Утрехтского, первого министра графа де Шьевра, графа де Лашо, графа де Порсьена, сеньора де Фюрнеса, сеньора де Борена и голландца Амерсдорфа.

Еще сидя верхом на коне, дон Карлос заметил, хотя и говорили, что глаза у него мутные и пустые, группу дворян, стоявших с шляпами на голове, все же остальные были с непокрытыми головами.

Казалось, только эти люди и привлекли его внимание.

— Ricos hombres! — произнес он, обращаясь к ним и жестом приказывая занять место в его свите — следом за фламандской знатью.

Андалусские сеньоры поклонились и заняли места, указанные королем, с видом людей, вынужденных беспрекословно подчиняться повелению.

Король, шагая впереди всех, направился к Альгамбре: если посмотреть на нее с площади Лос-Альхибес, то можно увидеть это огромное четырехгранное здание с одной дверью и без окон.

Дон Карлос шел с непокрытой головой, сзади следовал паж и нес шлем.

Дорога впереди была свободной, каждый занял место в свите в зависимости от своего звания.

Только один человек оставался здесь, на дороге, не снимая шляпы.

Король, притворившись, будто не замечает этого, не выпускал его из вида и, пожалуй, прошел бы мимо, так и не повернув головы в его сторону и не останавливаясь, если бы человек со шляпой на голове не преклонил колено, когда король приблизился.

Король остановился.

— Вы rico hombre? — спросил он.

— Да, государь.

— Из Арагона или Кастилии?

— Из Андалусии.

— Мавританской крови нет?

— Я древней и чистой христианской крови.

— Имя?

— Дон Руис де Торрильяс.

— Поднимитесь и говорите.

— Лишь один король должен услышать то, что мне надобно сказать ему.

— Отойдите все! — приказал король, делая повелительный знак рукой.

И все удалились на такое расстояние, чтобы не слышно было голосов; образовался полукруг, перед которым находились король дон Карлос и rico hombre дон Руис де Торрильяс.

— Я слушаю, — произнес король.

— Государь, — начал дон Руис, поднимаясь, — простите, голос мой дрожит, но я растерян и удручен оттого, что мне приходится умолять вас о милости, это и привело меня к вам…

— Говорите медленнее, — прервал его король, — тогда мне легче будет понимать вас, сеньор.

— Вы правы, — отвечал дон Руис скорее с гордостью, а не с учтивостью, — я и забыл, что ваше высочество еще с трудом говорит по-испански.

— Я научусь, сеньор, — возразил дон Карлос холодным тоном и, помолчав, повторил: — Слушаю.

— Государь, — продолжал дон Руис, — у меня есть двадцатисемилетний сын. Он был влюблен в одну даму, но, страшась моего гнева, — да, я виню себя в том, что был одновременно и безразличен, и слишком строг к злосчастному юноше, — так вот, страшась моего гнева, он связал себя словом с этой дамой без моего согласия и, хотя она признала за ним супружеские права, все откладывал день бракосочетания.