Дон Хайме замер, наблюдая за происходящим. Господин, стоя спиной к нему и наклонясь к своей собеседнице, тихо и учтиво беседовал с ней вполголоса. Она была необычайно серьезна и время от времени, как видно с чем-то не соглашаясь, отрицательно качала головой. Затем что-то тихо говорила она, а он кивал в знак согласия. Дон Хайме собрался было продолжить свой путь, но любопытство возобладало, и он остался стоять на том же месте. Он старался не обращать внимания на угрызения совести: шпионаж, которым он занялся неожиданно для себя, был одним из самых постыдных занятий. Он изо всех сил напрягал слух, чтобы расслышать доносящиеся до него обрывки разговора, но его усилия оказались тщетными – он был слишком далеко.

Господин по-прежнему стоял к нему спиной, но дон Хайме почему-то был совершенно уверен, что он этого человека не знает. Внезапно Адела де Отеро возмущенно взмахнула веером и что-то быстро заговорила, рассеянно обводя взглядом улицу. Через мгновение она заметила дона Хайме, который в знак приветствия поднес руку к цилиндру. Однако цилиндра он так и не коснулся: в ее глазах появились недоумение и тревога. Она отпрянула от окошка и скрылась внутри экипажа, а ее собеседник, явно обеспокоенный, на мгновение повернулся к дону Хайме. Кучер, скучавший на облучке, видимо повинуясь приказу, взмахнул хлыстом, и лошади сорвались с места. Незнакомец проводил экипаж взглядом и, помахивая тростью, поспешно удалился. Маэстро видел его лицо, но успел разглядеть лишь пышные английские бакенбарды и аккуратно подстриженные усики. Это был среднего роста элегантный господин довольно заметной наружности. В руке он держал трость с набалдашником из слоновой кости и выглядел озабоченным и деловитым.

Возвращаясь домой, дон Хайме размышлял о загадочной сцене, свидетелем которой он стал неожиданно для себя, и не находил ей объяснения. Он продолжал думать об этой встрече за скромным ужином и потом, уже в тишине кабинета, все еще неустанно пытался хоть как-то объяснить таинственное происшествие. Кто этот незнакомец? Маэстро снедало любопытство.

Но куда больше заинтересовало его другое: будучи обнаруженным, он заметил на лице Аделы де Отеро выражение, не виденное им никогда ранее. Это не было ни удивление, ни гнев, вполне обоснованные в минуту, когда человек внезапно обнаруживает, что за ним бессовестно и открыто следят. Чувство, прочитанное маэстро на ее лице, было темным, тревожным и странным до такой степени, что он даже не сразу поверил своей интуиции: на какую-то долю секунды в глазах Аделы де Отеро мелькнул ужас.

Дон Хайме внезапно проснулся среди ночи, охваченный тревогой. Он лежал весь в поту: только что ему приснился кошмарный сон, и хотя глаза его были открыты и напряженно вглядывались в темноту, кошмар по-прежнему стоял перед ним. Картонная кукла плыла лицом вниз, как утопленница. Ее волосы запутались в жирных стеблях кувшинок, покрывающих неподвижную поверхность стоячей зеленоватой воды. Дон Хайме наклонился к кукле и, взяв ее в руки, перевернул лицом к себе. Стеклянные кукольные глаза были вырваны из глазных впадин, и, неизвестно почему, темные пустые отверстия внушили маэстро неописуемый ужас.

Он несколько часов неподвижно просидел на кровати, не в силах сбросить с себя гнетущее впечатление сна, пока сквозь закрытые ставни не проник первый луч нарождающегося дня.

В последние дни Луис де Аяла выглядел обеспокоенным. Он с трудом сосредоточивался на поединке, словно его мысли были где-то очень далеко от фехтования.

– Вы уколоты, ваша светлость. Маркиз сокрушенно покачал головой.

– Что-то я не в форме, маэстро.

Его обычная жизнерадостность сменилась необъяснимым унынием. Он то и дело задумывался, уйдя в себя, и не острил, как обычно. Поначалу дон Хайме объяснял его рассеянность пристальным интересом, с которым маркиз следил за накалившейся до предела политической ситуацией. Прим таинственным образом исчез из Виши. Двор безмятежно отдыхал на Севере, но политики и представители закона по-прежнему оставались в Мадриде, словно чего-то напряженно ожидая. Сомнений не было: задули ветры, не сулившие монархии ничего хорошего. Как-то раз на исходе августа, когда дон Хайме, как обычно, пришел к Луису де Аяле, тот неожиданно отказался от занятия.

– Я сегодня не в духе, дон Хайме. Не стоит браться за рапиру в такой день.

Вместо фехтования он предложил маэстро прогуляться по саду. Они медленно брели в тени старых ракит по аллее, посыпанной гравием; в конце ее, в маленьком фонтане с каменным ангелочком, тихонько журчала вода. В некотором отдалении от них работал садовник. На ухоженных клумбах под раскаленным полуденным солнцем печально никли цветы.

Некоторое время они прогуливались, обмениваясь банальными фразами. Когда они не спеша дошли до чугунной беседки, маркиз внезапно обернулся к маэстро. Произнесенные им слова странно контрастировали с его невозмутимым видом.

– Простите за нескромность, маэстро… Позвольте узнать, при каких обстоятельствах вы познакомились с сеньорой Отеро?

Дон Хайме опешил: имя этой дамы Луис де Аяла произнес в его присутствии впервые, если не считать того дня, когда маэстро представил их друг другу. Однако он как ни в чем не бывало вкратце рассказал ему об их знакомстве. Маркиз слушал молча, время от времени кивая головой. Казалось, он был чем-то обеспокоен. Затем он спросил, знает ли дон Хайме кого-нибудь из ее знакомых, друзей или родственников, но маэстро лишь повторил ему то, что уже рассказывал несколько недель назад: она жила одна и была отличной фехтовальщицей, – вот и все, что он знал. На мгновение он заколебался, не рассказать ли маркизу о странной встрече возле площади Майор, но решил воздержаться. Он не был предателем, а, судя по ее поведению, встреча с незнакомцем была строжайшим секретом.