Шрифт:
– Не могли бы вы объяснить, что здесь происходит?
Военный прохаживался вразвалку, держась надменно и отвечая на вопросы свысока:
– Я лишь исполняю приказы начальства, сеньор. Не задерживайтесь, проходите.
Мальчишки со стопками газет в руках шныряли среди прохожих, выкрикивая последние новости, но гвардейцы в нарядной синей форме вылавливали их в толпе и отбирали товар: было объявлено военное положение, и любые сведения о восстании тщательно обрабатывала цензура. Некоторые продавцы, взволнованные уличным шумом, вешали на свои лавочки замок и присоединялись к толпам любопытных. На Карретас мелькали треуголки гражданской жандармерии. Поговаривали, что Гонсалес Браво послал королеве телеграмму об отставке, а войска, восставшие под предводительством Прима, упорно приближались к Мадриду.
В кафе «Прогресс» все уже были в сборе, и севшего за столик дона Хайме тут же ввели в курс дела. Прим высадился в Кадисе в ночь на восемнадцатое, а на другой день утром послышались крики: «Да здравствует национальный суверенитет!», и Средиземноморскую эскадру охватила революция. Адмирал Топете, которого все считали верным подданным королевы, примкнул к бунтовщикам. Южный и Левантийский гарнизоны один за другим встали на сторону восставших.
– Растерянность, – разглагольствовал Антонио Карреньо, – вот что чувствует сейчас королева. Если она не уступит, у нас начнется гражданская война; на этот раз, господа, это не просто шумиха. Мне все известно из достоверных источников. В Реусе стоит мощная армия, растущая день ото дня. И Серрано, представьте себе, уже на их стороне. Этот несчастный спекулянт дошел до того, что предложил видную должность дону Бальдомеро Эспартеро.
– Изабелла Вторая не уступит никогда, – вмешался дон Лукас Риосеко.
– Это мы еще посмотрим! – воскликнул Агапито Карселес, возбужденный происходящим. – В любом случае ей надо сделать все, чтобы удержаться.
Собеседники посмотрели на него с нескрываемым удивлением.
– Удержаться? – воскликнул Карреньо. – Это приведет страну к гражданской войне…
– Вот-вот, к настоящей кровавой бойне, – согласился Марселино Ромеро, с удовольствием вступая в разговор.
– Правильно, – ликовал журналист. – Разве вы не понимаете? Честное слово, мне все ясно как день. Если наша Изабелита выбросит белый флаг, или примкнет к оппозиции, или отречется от престола в пользу своего сына – результат будет одним и тем же: среди бунтарей полно монархистов, и в конце концов нам навяжут Пуйчмолтехо, или Монпансье, или дона Бальдомеро, или вообще черт знает кого. Все это нам совсем ни к чему. Ради чего мы тогда боролись столько времени?
– Постойте-ка, сеньор, я что-то не понял: где вы боролись? – ядовито переспросил дон Лукас.
Карселес взглянул на него с презрением, как истинный республиканец на отсталого монархиста.
– В тени, друг мой. Конечно же, в тени. – Ну-ну…
Журналист сделал вид, что не заметил издевки дона Лукаса.
– Итак, я говорил, – продолжил он, обращаясь к остальным, – что Испании нужна бурная и кровопролитная гражданская война; с кучей убитых, с уличными баррикадами, с толпой, осаждающей королевский дворец, с комитетом общественного спасения. А этих жалких монархистов и их прихлебателей, – он украдкой бросил взгляд на дона Лукаса, – поволокут по улицам за ноги.
У Карреньо лопнуло терпение.
– Послушайте, дон Агапито. Что-то вы хватили через край. В масонских ложах…
Но Карселес разошелся не на шутку.
– Масонским ложам на справедливость наплевать, дорогой дон Антонио.
– Наплевать? Масонским ложам наплевать?
– Да, друг мой. Совершенно наплевать, уверяю вас. Если революцию развязали недовольные военачальники, надо сделать все возможное, чтобы она перешла в руки своего основного властелина – народа. – Лицо его восторженно засияло. – Республика, господа! Общественное достояние [ 42 ] – вот что это означает! И конечно же, гильотина!
42
Res publica – общее достояние (лат.)
Дон Лукас замычал от злости. Стеклышко монокля в его левом глазу затуманилось.
– Наконец-то вы сняли с себя маску! – закричал он, тыча пальцем в Карселеса и дрожа от праведного гнева. – Наконец показали вашу двуличную физиономию, дон Агапито! Гражданская война! Кровь! Гильотина!.. Вот он каков, ваш истинный язык!
Карселес взглянул на него с простодушным удивлением.
– Я всегда говорил на этом языке; иного, дорогой мой, я не знаю.
Дон Лукас чуть было не вскочил со стула, но вовремя передумал. В тот вечер платил Хайме Астарлоа, а кофе уже вот-вот должны были принести.
– Да вы почище Робеспьера, сеньор Карселес! – пробормотал он глухо. – Хуже, чем этот безбожник Дантон! [ 43 ]
– Не путайте яичницу с сапогом, друг мой.
– Я вам не друг! Такие, как вы, позорят Испанию!
– Как бы вам не пришлось раскаяться в ваших словах, дон Лукас.
– Еще посмотрим, кто будет раскаиваться! Королева назначила президентом генерала Кончу [ 44 ], а это настоящий кабальеро. Он уже доверил Павиа [ 45 ] командование войском, которое выступит против бунтовщиков. А уж в отваге маркиза де Новаличеса никто, полагаю, не усомнится… Так что рано радуетесь, дон Агапито.
43
Жорж-Жак Дантон (1759–1794) – французский политик, член Комитета общественного спасения. Был гильотинирован.
44
Мануэль Гутьеррес де ла Конча (1806–1874) – испанский генерал и политик.
45
Мануэль Павиа Родригес де Альбукерке (1827–1895) – испанский генерал, сторонник Прима и противник Изабеллы II.
– Посмотрим!
– Да-да, посмотрим!
– По-моему, все и так ясно.
– Будущее покажет!
Дон Хайме, которому опротивели эти почти ежевечерние распри, поднялся из-за стола раньше обычного. Он взял цилиндр и трость, попрощался и вышел на улицу, собираясь немного пройтись перед возвращением домой. Улица взволнованно гудела, и он чувствовал смутную досаду: все, что происходило вокруг, касалось его лишь поверхностно. Его утомил не только спор между Карселесом и доном Лукасом – он сетовал на страну, где ему довелось жить.