Удобно устроившись на сиденье повозки, дон Хайме рассеянно созерцал городскую панораму. Однако, подъезжая ко дворцу Вильяфлорес, он вздрогнул и тревожно высунулся в окошко. Перед домом маркиза царило необычайное оживление. У входа дежурили гвардейцы, на улице собралась целая толпа. В основном это были жильцы соседних домов самого разного социального положения да уличные зеваки. Любопытные влезали на изгородь, пытаясь разглядеть сверху, что делается в саду. Суета притягивала уличных торговцев, и теперь они расхаживали возле неподвижно стоявших экипажей, призывая покупателей.

Тревожные предчувствия охватили дона Хайме. Он расплатился с извозчиком и поспешно направился к воротам, с трудом пробираясь сквозь толпу. Охваченные жадным любопытством люди отчаянно толкали друг друга, всем хотелось получше разглядеть происходящее.

– Это просто ужасно. Ужасно, – бормотали почтенные домохозяйки и испуганно крестились.

Седовласый человек в сюртуке и с тростью в руке поднялся на цыпочки, глядя поверх голов. Державшая его под руку дама с нетерпением ждала новостей.

– Ты что-нибудь видишь, Пако?

Одна из матрон важно обмахивалась веером; весь ее вид говорил, что ей кое-что известно.

– Это случилось ночью; так мне сказал один гвардеец, кузен моей золовки. Только что пожаловал сеньор судья.

– Какое несчастье! – воскликнул кто-то.

– Вы знаете, как это было?

– Слуги нашли его сегодня утром…

– Его считали сумасбродом и волокитой…

– Наглая клевета! Это был благородный человек, либерал. Разве вы не помните, что он самоотверженно покинул пост министра, подав в отставку?

Негодуя, дама гневно взмахнула веером:

– Ужас! Такой красавец!

Сердце дона Хайме похолодело. Он подошел к гвардейцам, стоявшим у ворот. Один из них, чувствуя себя в мундире хозяином положения, решительно преградил ему путь:

– Назад!

Дон Хайме растерянно указал на футляр с рапирами:

– Я друг сеньора маркиза. Мы договорились о встрече этим утром…

Гвардеец смотрел на него сверху вниз, не зная, как правильнее вести себя с таким элегантным господином. Он окликнул ефрейтора, стоящего по ту сторону решетки:

– Мартинес! Какой-то сеньор говорит, что он друг хозяина дома. По-видимому, у них была назначена встреча.

Ефрейтор Мартинес подошел к ним; это был толстяк с блестящими золотыми пуговицами. Он посмотрел на дона Хайме с подозрением.

– Как ваше имя?

– Хайме Астарлоа. Мы договорились с доном Луисом де Аялой на десять часов утра.

Ефрейтор с сомнением покачал головой и приоткрыл ворота:

– Следуйте за мной.

Дон Хайме шел за гвардейцем по усыпанной гравием аллее в прохладной тени ракит. У дверей дома тоже стояли гвардейцы; в прихожей, возле ступеней широкой лестницы, украшенной мраморными кувшинами и статуями, разговаривали вполголоса какие-то незнакомые господа.

– Подождите минуту.

Ефрейтор подошел к беседующим людям и шепнул что-то маленькому человечку с взъерошенными усами, крашенными в черный цвет, и надетым на лысину париком. Мешковатый костюм висел на человечке довольно нелепо, на носу красовалось пенсне с голубоватыми стеклами, привязанное шнурком к лацкану сюртука; в петлице поблескивал наградной крест. Он выслушал гвардейца, бросил несколько слов собеседникам и, повернувшись к дону Хайме, сделал шаг ему навстречу. За стеклами пенсне блеснули хитрые водянистые глазки.

– Я Хенаро Кампильо, главный комиссар полиции. С кем имею честь?

– Хайме Астарлоа, учитель фехтования. Мы с доном Луисом…

Человечек перебил его:

– Да, я в курсе. – Он посмотрел на маэстро пристально, словно определяя, к какому типу людей можно его отнести. Затем указал пальцем на футляр с рапирами:

– Это ваш инструментарий?

Дон Хайме кивнул.

– Да, это рапиры. Я хотел вам сказать, что дон Луис и я… Одним словом, я прихожу сюда каждое утро. – Он осекся, растерянно глядя на полицейского. Только сейчас до него смутно начал доходить смысл происходящего; казалось, его разум упрямо отказывался принять нечто совершенно очевидное. – Что случилось с сеньором маркизом?

Комиссар посмотрел на него задумчиво; казалось, он пытался определить, искренни ли замешательство и смятение, написанные на лице учителя фехтования. Мгновение спустя он притворно кашлянул, сунул руку в карман и извлек оттуда гаванскую сигару.

– Я боюсь, сеньор Астарлоа… – начал он, задумчиво ковыряя кончик сигары зубочисткой. – Я боюсь, что маркиз де лос Алумбрес не сможет сегодня заниматься фехтованием. Он, что называется, не в форме.

Комиссар пригласил дона Хайме в одну из комнат. Войдя, дон Хайме замер. Он отлично знал эту комнату, поскольку последние два года приходил туда почти ежедневно, – это была маленькая гостиная у входа в зал, где они с маркизом занимались фехтованием. У проема, соединявшего два смежных помещения, на паркетном полу неподвижно лежало тело, накрытое простыней. Из-под простыни до самой середины гостиной тянулась багровая струйка; она раздваивалась, и тонкие ручьи впадали в два неподвижных озерца застывшей крови.