Дон Хайме глубоко вдохнул ночную свежесть, сжал в руке трость и зашагал по улице, ведущей к дому. Пришло время во всем разобраться, пробил час отмщения.

Он шел по темным улицам. Было уже одиннадцать вечера, но вокруг сновали люди. Улицы патрулировались военными пикетами, повсюду виднелись конные гвардейцы, а на углу улицы Илерас он увидел остатки баррикады, которую горожане разбирали под присмотром вооруженных солдат. С площади Майор доносился смутный гул толпы, а напротив Королевского театра прохаживались вооруженные алебардами гвардейцы. Поблескивали острия штыков. Ночной город лихорадило, но погруженный в раздумья дон Хайме едва ли обращал внимание на то, что происходило вокруг. Вскоре он поспешно поднялся по ступенькам лестницы и открыл дверь. Он был уверен, что его дожидается Карселес; каково же было удивление маэстро, когда он обнаружил, что дом пуст.

Он чиркнул спичкой и зажег масляный фонарь. Охваченный недобрым предчувствием, он осмотрел спальню и фехтовальный зал, но и там никого не оказалось. Вернувшись в кабинет, он заглянул под софу, пошарил на книжной полке – документы исчезли. «Это невероятно», – сказал он себе; Агапито Карселес не мог просто взять и уйти, не переговорив с ним. Но куда он в таком случае подевал документы?.. Нараставшее подозрение заставило его вздрогнуть: неужели Карселес унес их с собой?

Вдруг он заметил лист бумаги, лежавший на письменном столе. Перед уходом Карселес написал записку:

Вот и все, даже подписи внизу не было. Дон Хайме подержал листок в руках, затем скомкал его и бросил на пол. Сомнений не оставалось: Карселес унес бумаги с собой. Внезапно маэстро охватила ярость. Он раскаивался, проклиная себя на чем свет стоит: как мог он довериться какому-то Карселесу? Бог его знает, где теперь бродит этот проходимец, прихвативший с собой документы, которые стоили жизни Луису де Аяле и Аделе де Отеро.

Он принял решение, как быть дальше, и, не раздумывая более ни минуты, стал спускаться по лестнице. Он отлично помнил, где живет Карселес, и направился прямиком к нему домой: он заберет у него документы и выведает все, что тому известно, даже если для этого придется применить силу. На лестничной площадке он приостановился. История принимала серьезный оборот. «Нельзя поступать опрометчиво», – сказал он себе, стараясь сохранять выдержку, которую постепенно начинал терять. В сумерках пустой лестничной клетки он прислонился к стене, обдумывая дальнейшие действия. Конечно, первым делом – к Карселесу. Но что же дальше?.. Оставался один путь: рассказать все Хенаро Кампильо; хватит играть с ним в прятки. Он с горечью подумал о навеки оставшихся в прошлом чудесных встречах, о женщине, которую он потерял из-за своей нерешительности, и поклялся не повторять ошибки. Он поговорит с комиссаром и отдаст ему бумаги Аялы. Пусть по крайней мере восторжествует справедливость.

Дон Хайме горько усмехнулся, представив лицо Кампильо, когда тот увидит его на следующее утро у себя в кабинете с бумагами под мышкой.

Он мог бы пойти в полицию и до визита к Карселесу, но это наверняка повлекло бы за собой определенные трудности. Одно дело – вещественные доказательства, другое – история, в которую можно поверить, а можно и не поверить; к тому же история эта полностью противоречила тому, что он показал на допросе в кабинете Кампильо. А Карселес, чьи намерения были ему неизвестны, мог просто-напросто начать все отрицать; ведь он даже не подписал свою записку и ни словом не упомянул об их общем деле. Нет, это неверный ход. Сначала надо разыскать Карселеса.

В этот миг дона Хайме осенила неожиданная мысль, и по спине у него пробежали мурашки: кто бы ни был неведомый преступник, он уже дважды совершил убийство и при случае наверняка пошел бы на третье. Однако грозившая дону Хайме опасность – ведь его, как и тех двоих, могли убить – не смутила его. Поразмыслив, он с изумлением обнаружил, что опасность пробуждает в нем не страх, а скорее любопытство. Такой оборот дела все упрощал, многое теперь зависело только от него самого. Это переставало быть чужой трагедией, которой он оказался невольным зрителем, бессильным что-либо изменить; бессилие порождало в его душе тоску и беспокойство. Но если следующей жертвой суждено стать ему, все значительно упрощается: вместо того, чтобы безмолвно созерцать следы кровавой расправы ему предстоит встретиться с убийцей лицом к лицу. Именно так лицом к лицу. Сердце старого учителя фехтования размеренно билось в груди, готовое к битве. За годы жизни он отразил бессчетное число атак, и это новое нападение не смущало его, даже если ему нанесут коварный удар в спину. Вероятно, Луис де Аяла и донья Адела в какой-то миг потеряли бдительность; но он, Хайме Астарлоа, встретит врага достойно. Он всегда говорил своим ученикам: укол в третий сектор куда сложнее, чем в четвертый. Он же мастерски отражал укол в третий сектор. И не только отражал, но и наносил.

Итак, решение было принято. Документы он непременно добудет нынешней же ночью. С этой мыслью он вернулся к себе, открыл дверь, положил трость в корзину для зонтов и взял другую, потяжелее, из красного дерева с серебряным набалдашником. Он снова спустился вниз, рассеянно постукивая тростью по чугунным перилам. Внутри чудесной трости была спрятана шпага из лучшей стали, грозная и острая как бритва.

У крыльца он приостановился, внимательно огляделся по сторонам и смело шагнул в темноту пустынной улицы. Дойдя до угла улицы Ареналь, он подошел к фонарю, освещавшему кирпичную ограду церкви Сан-Хинес, и посмотрел на часы. Приближалась полночь.

Он прошел еще немного. На улице не было ни души. В городе происходили тревожные события, и люди предпочитали сидеть дома: редкий прохожий отважился бы разгуливать по ночному Мадриду, который в эти часы при тусклом свете фонарей казался зловещим. На углу улицы Постас солдаты, завернувшись в одеяла, спали прямо на тротуаре, сложив возле себя ружья и знамена. Часовой, лицо которого скрывала тень козырька, приставил руку к виску, отвечая на приветствие дона Хайме. Почту охраняли полицейские с саблями и карабинами на плече. На улице Сан-Херонимо над черными силуэтами крыш взошла круглая багровая луна.