Шрифт:
— А поблизости есть ли божьи-то люди? — спросил Андрей Александрыч.
— Еще не знаю, — отвечала Марья Ивановна, — пока до меня не доходило. Да я, впрочем, и разыскивать не стану. Не такое время теперь. Долго ли до беды?
— Ну а эта девушка, что с тобой приехала? В самом деле близка она к «пути»? — спросил Николай Александрыч.
— Совсем готова, — сказала Марья Ивановна. — Больше восьми месяцев над Штиллингом, Гион и Эккартсгаузеном сидела. И такая стала восторженная, такая мечтательная, созерцательная и нервная. Из нее выйдет избранный сосуд.
— Ну, это еще не угадано, — молвил меньшой Луповицкий. — Бывали и восторженные, бывали и мечтательные, а после назад возвращались в язычество, замуж даже выходили.
— Эта замуж не пойдет, — сказала Марья Ивановна. — Любовь житейская ей противна, в этом я успела настроить ее. И другая есть тому причина — я и той воспользовалась, хоть и ни разу даже не намекнула Дуне об ее сердечных ранах. Понравился ей какой-то купчик, познакомилась я с нею тотчас после разрыва, поговорила с ней, посоветовала читать мистические книги, а теперь, проживши у них больше двух недель, кажется, совсем ее укрепила. Много порассказала я ей, и теперь она горит желаньем услышать «живое слово». В первое же собранье можно будет ее допустить, разумеется, пока без «приводу» [6] .
6
«Привод» — обряд поступления в секту.
Я уверена, что она озарится. Когда будет у вас собранье-то?
— Хотелось бы в субботу на воскресенье, — сказал Николай Александрыч. — Не знаю, соберутся ли.
— А по многу ль теперь собираются? — спросила Марья Ивановна.
— Умалился корабль, очень умалился, — скорбно промолвил Николай Александрыч. — Которых на земле не стало, которые по дальним местам разошлись. Редко когда больше двадцати божьих людей наберется… Нас четверо, из дворни пять человек, у Варварушки в богадельне семеро. Еще человека два-три со стороны. Не прежнее время, сестрица. Теперь, говорят, опять распыхались злобой на божьих людей язычники, опять иудеи и фарисеи [7] воздвигают бурю на Христовы корабли. Надо иметь мудрость змиину и как можно быть осторожней.
7
Иудеями и фарисеями хлысты называют православные власти, преимущественно духовные.
И с покорным видом, с умильным взором на Спасителя с апостолами во время бури на Галилейском море, знаменитой кисти известного художника Боровиковского, запел Николай Александрыч вполголоса заунывную песню. Другие вполголоса припевали ему, а у него щеки так и орошались слезами.
Кораблик заливает морскими волнами, Сверху грозят тучи, стоючи над нами, Заставляют бедных страдать под водами, Скудны мы, бедны — нищета вся с нами, Скудость и бедность всегда жила с нами, Как в прежних веках, так и ныне тоже. Ох, много зачинающих, да мало скончевающих! Припадем коленами на мать-сыру-землю, Пролием мы слезы, как быстрые реки, Воздохнем в печали к создателю света: "Боже ты наш, боже отец наших, Услыши ты, боже, сию ти молитву, Сию ти молитву, как блудного сына, Приклони ты ухо к сердечному стону, Прими ты к престолу текущие слезы, Пожалей, создатель, бедное созданье, Предели нам, боже, к избранному стаду, Запиши, родитель, в животную книгу, Огради нас, бедных, своею оградой, Приди в наши души с небесной отрадой Всех поставь нас, боже, Здесь на крепком камне, Чтоб мы были крепки во время печали; Мы всегда желаем быть в избранном стаде, Ты наш учитель, ты наш попечитель, Просим милости богатой у тебя, владыки, И всегда ходить желаем под твоим покровом, Ты нас, батюшка, питаешь и всем оделяешь, В наших скорбях и печалях сам нас подкрепляешь, Тебе слава и держава в пречистые руки [8]8
Эта песня не без основания приписывается одному из участников татариновского корабля (рязанскому помещику Дубовицкому), отправленному лет пятьдесят тому назад в Саровскую пустынь, а потом едва ли не в Соловки. Первоначальная же редакция принадлежала Александру Иванычу Шилову, крестьянину из Орловской губернии, сначала хлысту, а потом скопческому Иоанну Предтече, умершему в самых последних годах прошлого столетия в Шлиссельбурге.
Все сидели с благоговением и плакали. Не вдруг успокоились, долго сидели после того молча, вздыхая и отирая слезы. Наконец Марья Ивановна спросила у Николая Александрыча:
— А в «слове» кто теперь ходит?. [9] .
— Да все те же. Племянненка наша, Варенька, стала в слове сильна и с каждым разом сильнее становится, — сказал Николай Александрыч. — Златой сосуд! По времени, будет в нем благодать великая.
— Слава в вышних богу! — благоговейно поднявши глаза, проговорила Марья Ивановна. — На Дуню я тоже много рассчитываю. Помните, как в прошлом году я под осень гостила у вас, про нее тогда я вам сказывала, что как скоро заговорила я с ней, едва открывая «тайну», дух на нее накатил [10] — вся задрожала, затрепетала, как голубь, глаза загорелись, и без чувств упала она ко мне на руки. Великим знамением тогда я это сочла. А теперь, как гостила у них, каждый почти день бывала она в восторге, так и трясет ее всю: судороги, истерика, пена у рта. Ни словом ей не заикнулась я, что бывает у нас на радениях, а все-таки ее поднимало.
9
Ходить в «слове» — пророчествовать во время исступления, находящего на иных хлыстов во время радения и после него.
10
Дух накатил, то есть сошел дух (по понятиям хлыстов, святой дух).
— Дай господи такую подвижницу, подай истинный свет и новую силу в слове ее, — сложив руки, набожно сказал Николай Александрыч. — Ежели так, можно будет ее допустить на собрание, и если готова принять «благодать», то можно и «привод» сделать… Только ведь она у отца живет… Помнится мне, говорила ты, Машенька, что он раскольничает, и совсем плотской язычник, духовного в нем, говорила ты, нет ни капельки.
— Это так, — подтвердила Марья Ивановна. — Как есть плотской — только деньги на уме.
— Как же Авдотьюшка, познав тайну, станет в Гоморре жить? — сказал Николай Александрыч. — Тяжело ведь ей будет меж язычниками… Некому будет ни утешить ее, ни поддержать в ней святого пламени. Устоит ли тогда она на «правом пути», сохранит ли «тайну сокровенную»? Об этом надо обсудить хорошенько. То помни, Машенька, что ангелы небесные ликуют и радуются, когда языческая душа вступает в ограду спасения, но все небесные силы в тоске и печали мечутся по небу, ежели «приведенная» душа возвратится вспять и снова ступит на погибельный путь фарисейский.
— Со мной часто будет видаться, я буду ее поддерживать. Отец обещал отпускать ее ко мне в Фатьянку.
При мне не пойдет она в адские ворота, не возвратится в язычество, — твердо и решительно сказала Марья Ивановна. — На «приводе» я, пожалуй, буду ее поручницей и все время, пока обитаю в этом греховном теле, стану поддерживать ее на «правом пути».
— А дашь ли за нее страшное священное зарученье? — строго спросил у сестрицы Николай Александрыч.
— Дам, — ответила Марья Ивановна. — Дам, потому что ручаюсь за нее, как за самое себя.