Шрифт:
— Если можно, богом тебя прошу, Варенька, спой какую-нибудь новую песню, — просила Дуня, крепко сжимая Вареньку в объятьях.
Немножко призадумалась Варенька, сказала, наконец:
— Изволь, так и быть, спою одну, но смотри, наблюдай за собой — не посеял бы враг соблазна в твоем сердце.
— Нет, Варенька, нет. Не мне, самому богу поверь, что не соблазнюсь. Пой, Варенька, пой, — со страстным увлеченьем говорила Дуня. А сама так и млеет, так и дрожит всем телом.
Помолчала Варенька, потом ясным чистым голосом запела:
Бога человекам невозможно видети, На него ж не смеют чины ангельские взирати.— Да это и у нас поется, — сказала Дуня. — Напев только не тот. У нас этот тропарь поют на глас шестый.
Не слыхала Варенька слов Дуни. Громче и громче раздавалась ее песня в теплице под сенью длнннолистных пальм.
Тобою, пречиста, дева благодатна, К нам господь явился в плоти человека. Люди не познали, что бог с ними ходит. Над ним надругались — вины не сыскали, Все не знали в злобе, что тебе сказати, Рученьки пречисты велели связати, На тебя плевали, венец накладали. Отвели к Пилату, чтоб велел распяти, А ты милосердый, терпеливый агнец, Грех со всех снимаешь, к отцу воздыхаешь: «Отпусти им, отче, — творят, что не ведят», Благообразный Иосиф упросил Пилата С древа тело сняти, пеленой обвити, На тебя глядевши, стал он слезы лити, И во гробе нове положил, покрывши, Зарыл тело в землю, камень положивши.— Это псальма, — сказала Дуня. — Не эту самую, а другие такие же у нас по скитам поют, не в часовне только, а в келарне, либо в келье у какой-нибудь матери, где девицы на поседки сбираются.
Не отвечала Варенька. Она уж пришла в восторг и, не слушая Дуни, продолжала:
Ныне наш спаситель просит отпущенья; Плачем и рыдаем, на страды взираем — Сокати святый дух царствовать на землю!.. Повелел спаситель — вам врагам прощати, Пойдем же мы в царствие тесною дорогой, Царие и князи, богаты и нищи, Всех ты, наш родитель, зовешь к своей пище, Придет пора-время — все к тебе слетимся, На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся, От пакостна тела борют здесь нас страсти, Ты, господь всесильный, дай нам не отпасти, Дай ты, царь небесный, веру и надежду, Одень наши души в небесны одежды, В путь узкий, прискорбный идем — помогай нам! Злые духи тати ищут нас предати, Идут в путь просторный — над нами хохочут, Пышность, лесть и гордость удалить не хочут, Злого князя мира мы не устрашимся, Всегда друг ко другу, как птицы, слетимся… Что же нам здесь, други, на земле делити? У нас един пастырь, а мы его овцы. Силен всем нам дати, силен и отняти, Мы его не видим, а глас его слышим: "Заповедь блюдите, в любви все ходите, Во Христово имя везде собирайтесь. Хоть вас и погонят — вы не отпирайтесь", У пламя вы, други, стойте, не озябьте, Надо утешати батюшку родного, Агнца дорогого, сына всеблагого, Авось наш спаситель до нас умилится, В наших сокрушенных сердцах изволит явиться, С нами вместе будет, покажет все лести, Наших сил не станет тайну всю познати, Надо крепким быти и всегда молиться, Тогда и злодей всяк от нас удалится. [22]22
Эта хлыстовская песня тоже принадлежит одному из участников общества Татариновой.
Пропев «новую песнь», Варенька склонилась на диванчик и долго оставалась в забытьи. Слезы орошали бледные ее ланиты. Молчала Дуня, перебирая складки передника, и она погрузилась в какое-то особенное состояние духа, не то забытье, не то дремоту… Когда, наконец, Варенька пришла в себя, она спросила у нее:
— А в собраниях ваших крестятся ли?
— Как же можно без креста? — чуть слышно, слабым голосом проговорила Варенька. — Но ты и тут, пожалуй, соблазнишься, увидавши, как божьи люди крестятся. — прибавила она.
— Неужели щепотью? — тревожно спросила Дуня.
— Нет. Крестятся больше двумя перстами, но не одной рукой, а обеими, — отвечала Варенька.
— Как обеими руками? Да разве это можно? — вскликнула Дуня.
— А что такое значит крестное знаменье на молитве? Что такое значит самая молитва? — спросила Варенька.
— Кто ж не знает этого? — слегка улыбнувшись, молвила Дуня. — Молиться — значит молитвы читать, у бога милости просить.
— Молитва — возношение души к богу, — прервала ее Варенька. — Молитва — полет души от грешной земли к праведному небу, от юдоли плача к неприступному престолу господню. Так али нет?
— Конечно, — тихо ответила Дуня.
— А крестное знаменье что значит в этом полете? — спросила Варенька.
— Не знаю, как тебе сказать…— в недоуменье ответила Дуня. — А как по-твоему?
— В полете к небу, паренье к огнезрачному престолу творца крестное знаменье крылья означает, — сказала Варенька.
— Да, и я, не помню, где-то об этом читала, — сказала Дуня. — Не в тех книгах, что Марья Ивановна советовала читать, а в отеческих… В «Цветнике» в каком-то или в «Торжественнике» — не припомню. Еще бывши в скиту, читала об этом.
— Ну хорошо, — молвила Варенька. — А где ж ты видала, чтобы птица летала одним крылом? Понимаешь теперь, почему божьи люди крестятся обеими руками?
Призадумалась Дуня. После короткого молчанья спросила она:
— Когда ж я увижу все это?
— Скоро, — молвила Варенька. — Твердо ли только решилась вступить на путь праведных?
— Целый год об этом только и думаю, — с увлеченьем ответила Дуня. — Сердцем жажду, душой алчу, умом горю, внутреннее чувство устремляет меня к исканию истины, — говорила она языком знакомых ей мистических книг.
— А знаешь ли, как горька и тяжела, как полна скорбей и лишений жизнь божия человека? — сказала Варенька. — Тесный путь, тернистый путь избираешь ты… Совладаешь ли с собой, устоишь ли против козней врага?.. А ведь он ополчится на тебя всей силой, только бы сбить тебя с пути праведных, только бы увлечь в подвластный ему мир, исполненный грехов и суеты…
— Не послушаю я наветов диавола…— начала было Дуня, но порывистым движеньем Варенька крепко схватила ее за руку.
— Не поминай, не поминай погибельного имени!.. — оторопелым от страха голосом она закричала. — Одно ему имя — враг. Нет другого имени. Станешь его именами уста свои сквернить, душу осквернишь — не видать тогда тебе праведных, не слыхать ни «новой песни», ни «живого слова».