— Полноте, матушка. Хоша обитель наша не из богатых, одначе для такого гостя у самих найдется чем потчевать, — молвила мать Таисея. — А какие блинки-то любите вы? — обратилась она к Василью Борисычу. — Гречневые аль пшеничные, красные то есть?

— Э, матушка, чем ни накормите, всем буду сыт, я ведь не из прихотливых. Это напрасно матушка Манефа так говорит, — молвил Василий Борисыч. И при вспоминанье о блинах вспала ему на память полногрудая Груня оленевская, что умела услаждать его своими пухленькими, горяченькими блинками.

— Да нет, отчего же? — сладко улыбаясь, говорила мать Таисея. — Нет, уж выскажите мне, гость дорогой.

— Да не беспокойтесь, матушка, — возразил Василий Борисыч. — Ох, искушение!.. Я уж, сказать по правде, и не рад… Много вам беспокойства от меня будет.

— Какое же беспокойство, Василий Борисыч? — продолжала Таисея.Никакого от вас беспокойства не может нам быть. Такой гость — обители почесть… Мы всей душой рады.

И много еще приветных слов наговорила ему мать Таисея, сидя за чаем.

Поехала в Шарпан Манефа. Все провожали ее, чин-чином прощались. Прощалась и Фленушка; бывшие при том прощанье, расходясь по кельям, не могли надивиться, с чего это Фленушка так расплакалась — ровно не на три дня, а на тот свет провожала игуменью.

Постояла на крылечке игуменьиной стаи Фленушка, грустно поглядела вслед за кибитками, потихоньку съезжавшими со двора обительского, и, склоня голову, пошла в свою горницу. Там постояла она у окна, грустно и бессознательно обрывая листья холеных ею цветочков. Потом вдруг выпрямилась во весь рост, подойдя к двери, отворила ее и громким голосом крикнула:

— Марьюшка! Мигом явилась головщица.

— Ну что? — быстро спросила у ней Фленушка.

— Да ничего, — брюзгливо ответила Марьюшка.

— Саратовец где?

— А пес его знает, — огрызнулась головщица. — Пришита, что ль, я к нему?.. Где-нибудь с Васькой шатается. К нему приставлен…

— Оба провожали матушку. Куда же теперь пошли? Поговорить надо,молвила Фленушка.

— Ты все про то? — сквозь зубы процедила Марьюшка.

— Нешто покинуть? — с живостью вскликнула Фленушка.

— По-моему, лучше бы кинуть. Ну их совсем!.. — молвила головщица.

— Столько времени ждала я этого дня, да вдруг ни с того ни сего и покину… Эка что вздумала! — сказала Фленушка. Пробурчала что-то головщица и села к окну.

— Так ты на попятный? — вскочив со стула, вскликнула Фленушка. — Про шелковы сарафаны забыла?.. Про свое обещанье не помнишь?..

— Ничего не забыла я ни на капелечку, а только боязно мне, — молвила Марьюшка. — Ты особь статья, тебе все с рук сойдет, матушка не выдаст, хоша бы и Патапу Максимычу… А мне-то где заступу искать, под чью властную руку укрыться?..

— И тебя не выдаст матушка, — молвила Фленушка, — Поначалит, без того нельзя, да тем и кончит дело… А сарафан хоть сейчас получай. Вот он сготовлен. И вынесла из боковуши шелковый Парашин сарафан, всего раз надеванный, и, подавая его Марьюшке, с усмешкой примолвила:

— Невестины дары принимай. Глаз не сводила с подарка головщица, но не брала его.

— Примай, не ломайся, — сказала Фленушка, суя сарафан Марьюшке на руки.

— Ох, уж право не знаю, что и делать мне, — колебалась головщица. — И сарафан-от вишь светлый какой, голубой… Где надену его, куда в таком покажусь?.. Нешто у нас в мирские цвета рядятся?..

— Придет твое время, и в цветном будешь ходить, — молвила Фленушка.Что саратовец-от!.. Какие у вас с ним речи?

— Ну его ко псам окаянного! — огрызнулась Марьюшка. — Тошнехонько с проклятым! Ни то ни се, ни туда ни сюда… И не поймешь от него ничего… Толкует, до того года слышь, надо оставить… Когда-де у Самоквасова в приказчиках буду жить — тогда-де, а теперича старых хозяев опасается… Да врет все, непутный, отводит… А ты убивайся!.. Все они бессовестные!.. Над девицей надсмеяться им нипочем… Все едино, что квасу стакан выпить.

— Не горюй! — хлопнув по голому плечу головщицы, молвила Фленушка.Только б поступить ему к Петрушке непутному, быть тебе на то лето за Сенькой замужем… Порукой я… Это пойми… Чего я захочу — тому быть… Знаешь сама.

— А у самой с Самоквасовым третье лето ни тпру ни ну, — молвила с усмешкой Марьюшка.

— Не вороши!.. Не твоего ума дело! — заревом вспыхнув, вскликнула Фленушка. — Наше дело иное… Тебе не понять…

— Мудрено что-то больно, Флена Васильевна, — промолвила головщица.