— Вот как? — Женщина снова протянула руку. — с каким-то царственным, снисходительным видом, взяла фотографию и рассматривала ее дольше и критичней, чем в прошлый раз. Наконец, легонько усмехнувшись, словно выразив свое неодобрение, ответила:

— Нет. Я не помню такой. Может быть, она выглядела по-другому?

— У нее были русые волосы, заплетенные в длинную косу.

— Вряд ли я видела подобную девушку, — Ада Дмитриевна снова продемонстрировала свою пухлую холеную руку, возвращая фотографию.

— И я не помню, — кивнул Юра.

— А между тем она часто бывала у ваших соседей. Вы живете дверь в дверь — Ах, ну да, — Ада Дмитриевна слегка наморщила лоб и наконец спросила:

— Когда, вы говорите, тут бывала эта девушка?

— Лет десять — двенадцать назад.

— Так давно? Возможно, мы с сыном тогда жили по другому адресу.

— На Тверской, — поддакнул сын.

— Теперь мы сдаем ту квартиру, — Ада Дмитриевна говорила все уверенней и лоб ее больше не морщился. — Я перевезла сюда все картины покойного мужа. Они не очень-то хорошо продаются, а жить как-то надо. У меня нет профессии. Мой муж настолько хорошо зарабатывал в те годы, что мне не было нужды работать. Его очень ценили, и по заслугам, что бы сейчас ни говорили! Я вела домашнее хозяйство, и поверьте, это стоило любой мужской работы, тяжелой, физической. Но я никогда не жаловалась! И я всегда старалась, чтобы он не отвлекался от искусства. То же самое я делаю для сына, и кажется, сделала уже довольно, чтобы он был мне благодарен. Да, мы сдаем ту квартиру. Юра пока еще учится, и он не должен отвлекаться от учебы, чтобы заработать на какие-нибудь макароны!

Эту тираду она произносила все с тем же царственным видом. Даже, когда она жаловалась, казалось, что она выносит кому-то обвинительный приговор.

— Все это — картины вашего мужа? — Помощник следователя снова осмотрел стены. — Он был художник?

— Да, и довольно известный. Ну, вы могли и не слыхать фамилию Головлев, но в определенных кругах, конечно. Невыносимая надменность дамы раздражала его, но он старался ничем этого не выказать. Юра сидел как на иголках, потом робко спросил:

— А курить можно?

— Конечно, вы же у себя дома.

Ада Дмитриевна бросила на сына уничтожающий взгляд, в котором ясно читалось: «Рохля!» И сама достала из кармана сигареты («Данхилл» с ментолом), угостила мужчин и прикурила от зажигалки визитера. Выпустив дым из своих увядших, но все еще четко очерченных губ, она спросила:

— Вы еще не нашли убийцу?

— Ищем.

— Хороший ответ, — она вдруг рассмеялась, и смех у нее оказался совсем молодой — мелодичный, звонкий, будто хрустальный колокольчик. Она с удовольствием затянулась и продолжала:

— Я, честно говоря, с тех пор как там нашли труп Игоря, места себе не нахожу. Кто и за что мог убить такого человека? Я не понимаю. Особых денег у них не водилось, да и квартиру не ограбили… У нас, правда, железная дверь, и ценностей в доме мы не держим, их у нас нет. Но все равно, тревожно.

— Давайте все же уточним кое-какие детали.

Вы можете точно припомнить, когда именно не проживали в этой квартире?

— О, это будет сложно. Мы жили то здесь, то там…

— А эта квартира чья?

— Моя. Здесь раньше жили мои родители. А та, что на Тверской, досталась мне в наследство от мужа. Его отец был известный журналист, и мой муж ту квартиру унаследовал. Ну, а теперь, конечно, все достанется Юре.

— Вы не общались тесно с вашими соседями?

— С какими? С Прохоровыми? Нет, пожалуй, нет. Я, знаете, вообще по натуре не общительная.

Не люблю никому навязывать свое общество, — сказала она таким тоном, что помощник следователя сразу ощутил, что он свое общество ей беспардонно навязывает. — А что у меня могло быть общего с этими людьми? В общем, можно сказать, что мы друг друга совсем не знали. И я об этом не жалела.

— И вы там никогда не бывали?

После этого вопроса мать с сыном переглянулись.

Юра вздрогнул и вытянулся на своем стуле, словно сделал стойку на дичь. Ада Дмитриевна невозмутимо ответила:

— Буквально недавно, перед смертью Игоря, мы туда вместе зашли. Я хотела отметить годовщину смерти мужа с соседями, которые его знали и которым он всегда симпатизировал. Собственно, из всех, кто его знал, там остался один Игорь, но что поделаешь! Мы выпили неполную бутылку венгерского муската и расстались такими же чужими людьми, как раньше. Печальная была годовщина, но собственно, она и не должна быть радостной. Подчеркиваю, что инициатива этого нелепого визита принадлежала моему сыну. Я только исполняла его желание.

— Да, — кашлянул тот. — Я хотел… Ну, словом, я так хотел, — И кстати, — дама подняла выщипанную бровь и холодно уставилась на помощника следователя; — Скажите, а вам не полагается извиниться перед нами за то, что у меня и Юры взяли отпечатки пальцев? Это — безобразие.

— Нет, извиняться нам за это не полагается, это наша работа! — отрубил помощник следователя и спросил:

— А ваш сын, кажется, ровесник младшего Прохорова?

Юра заерзал на сиденье и хрипло сказал:

— Мы дружили.