Шрифт:
– Я бы построила бы новую страну, – тихо сказала Анжела. – Свою. Страну. Справедливости. Не веришь, что это возможно?
Влад молчал.
– Подумай все-таки, – тихо сказала Анжела. – Мы с тобой встретились… Есть еще такие люди на земле? Ныне живущие? Мы не знаем… А нас уже двое. Мы объединились. Мы стали сильнее… Подумай, может мы – посланы на землю… во благо? И отказываясь от предназначения – поступаем недостойно?
Влад молчал.
– Один человек может изменить все, – сказала Анжела твердо. – Два человека… наверняка. У нас есть управа на всех на свете… на президентов, банкиров, королей, магнатов, террористов… на всех. Понимаешь? И нам не нужно создавать свою пирамиду власти, свою секту, религию… Пирамиды уже стоят – денежные. Надо только оторвать зад от кресла. Послушай, мы с тобой, ты да я, можем изменить мир. По-настоящему. Без дураков. Вылечить больных, накормить голодных… Ну ладно, пусть не всех, но – многих, подумай!
– Очень хорошо, что ты хочешь прославиться добрыми делами, а не злыми, – задумчиво подытожил Влад.
Анжела обиделась.
«Дорогой Влад!
Пока найти удалось немного.
Маковский Дом Малютки был закрыт двадцать лет назад. Никаких сведений о биологических родителях младенца, получившего впоследствии имя Влад Палий, в архиве обнаружить не удалось. Свидетелей нет. Здесь пока пусто.
Теперь относительно Опильни.
Илона Стах погибла в автокатастрофе, более того, по документам выходит, что она погибла за день до рождения дочери (вероятно, ошибка в записях). Могилы не удалось отыскать – хотя запись о захоронении в документах имеется.
Могила Гордея Стаха находится рядом с могилой его второй жены, Алины Хромий. Ее сын – сводный брат Анжелы Стах – уехал из поселка пятнадцать лет тому назад и с тех пор не возвращался.
Не сохранилось ни одной фотографии Илоны Стах. Три записи в книге гражданского состояния – о браке, о рождении дочери, о смерти. Кстати, брак был заключен за восемь месяцев до родов. Вполне возможно, что Гордей Стах усыновил чужого ребенка. А может быть, это сплетня.
Свидетелей мало. Поселок почти опустел – завод доживает последние дни, работы нет. Об Илоне Стах говорят неохотно, плохо помнят – она не прожила в поселке и года.
Влад! Очень жаль, что мы не можем встретиться. Тем не менее знай – я внимательно слежу за всеми твоими делами. Я собираю статьи, я коллекционирую интервью. Если у тебя возникнут хоть самые незначительные проблемы – только дай знать. Думаю, я смогу сделать многое…»
…В последний раз они с Богорадом виделись в метро. На самой людной, самой шумной станции. Богорад не удивился странному месту встречи; к тому времени он был готов к чему угодно. Если бы Влад признался ему, что Анжела прилетела с Марса в космическом яйце-инкубаторе – Богорад не возражал бы, пожалуй…
После того, как Влад закончил говорить, Богорад молчал семь минут – большие электронные часы над черной дырой тоннеля не позволяли ошибиться.
– Понятно, – сказал он наконец. – Да. Так – понятно.
– Вы в безопасности, Захар, – зачем-то успокоил Влад. – Но мы с вами встречались в общей сложности одиннадцаь раз… и подолгу разговаривали… К сожалению, вы почувствуете нашу разлуку.
– Я не о том думаю, – сурово сказал Богорад.
И Владу почему-то стало совестно. Он подумал о Богораде хуже, чем сыщик того заслуживал.
«…такое впечатление, что за тридцать-сорок лет вся информация о твоих и ее родителях благополучно самоуничтожилась – сгнила, истлела, разложилась. Складывается впечатление, что их вообще не было… Может это быть случайностью? Да сколько угодно. Может это не быть случайностью? Опять-таки да, причем самые дурацкие предположения – вплоть до космических пришельцев с неба – монтируются в эту схему легко и непринужденно.
Шучу я, конечно. Насчет пришельцев – шучу…
Попытаюсь разыскать ее сводного брата. Возможно, хоть он-то не провалился сквозь землю… Но, конечно, такие поиски – дело долгое.
ЗахарP.S. Мой электронный адрес остается неизменным».
Влад ничего не сказал Анжеле об этом письме. Он вообще держал от нее в тайне свою переписку с Богорадом. Анжела презирала сыщика и не любила его. Ровно как и Богорад презирал и не любил Анжелу.
Успех, наплодивший, как кроликов, Владовых поклонников и «друзей», расплодил и врагов. Люди, которых Влад никогда не видел, разражались рецензиями такой степени злобности, будто Влад с детства был их соседом на общей кухне. Находили, что Гран-Грэм примитивен, весь состоит из расхожих клише, что он слишком мрачен для подростков, что он, с другой стороны, создает у них неправильное представление о жизни. Что дети, измученные несоответствием между миром Гран-Грэма и их собственным реальным миром, зарабатывают неврозы и впадают в депрессии. Что весь сюжет, антураж и даже развязка «слизаны» автором Гран-Грэма с других, менее популярных, но куда более достойных детских произведений; появлялись авторы этих произведений и рассказывали, что их текст, оказывается, много лет был доступен в электронной сети и автор «Гран-Грэма» наверняка ознакомился с ним, прежде чем написать первую строчку своей «мыльной эпопеи».
Доставалось читателям. Они, «как бараны», спешили скупить «писанину сомнительного качества», и двигала ими «те же представления о моде, что заставляют созревающих девочек тщательно копировать шмотье, прически и макияж популярных эстрадных пискух».
И, наконец, доставалось лично Владу: его обвиняли самое меньшее в бездарности и продажности. От других, более экзотичных обвинений Анжела скрежетала зубами и лезла на стену; Влад, раньше очень обижавшийся на любую, прежде всего несправедливую, критику, теперь был как дубовое бревно под кнутами. Экзекуторы потеют и тужатся, а бревно не испытывает даже злорадства от собственной непрошибаемости.
У него был другой, куда как более весомый повод для отчаяния. Он опустел, как проколотый мешок. Он не был способен придумать даже текст для поздравительной открытки. Идеи, кураж, слова, образы – все это куда-то подевалось; Влад чувствовал себя шкурой медведя, когда-то могучего и грозного. Медведя выпотрошили (кто? когда? как?!), шкуру набили соломой и отрубями. Зверь выглядит, как прежде, у него каким-то образом сохранилось ясное сознание – но не осталось воли, желаний, утонула искорка, бегущая по экрану монитора, затих голос, когда-то диктовавший слова и строки, диктовавший давно, со школьных еще времен, когда Влад писал в школьной тетради про пришельцев и роботов…
Иногда он садился к компьютеру и усаживал перед собой тряпичного Гран-Грэма. Он набирал фразу, которую хотелось сразу же убить – пока никто не прочитал. Он убивал эту фразу и писал новую, ничуть не лучше. Убивал и ее; долго сидел, ожидая, пока что-то сдвинется в мозгу. Перечитывал отрывки, написанные раньше, несколько месяцев назад; иногда правил их, иногда отправлял в корзину. Слова не шли, внутренний голос молчал, Влад чувствовал себя покойником, по ошибке затесавшимся среди гостей на веселом банкете.