Шрифт:
Если бы Назар хоть на минуточку представил, что именно приходится терпеть его бывшей невесте. Возможно, он ненароком поумнел бы…
«Вам по рангу положены ухоженные женщины. Разве нет?..»
— Мне по рангу, — он чуть усмехнулся, — положены исключительно такие женщины, каких я захочу. В этом преимущество… высокого положения на служебной лестнице.
Девчонка дерзко вскинула подбородок:
— Ага, вот в чем дело!.. То-то я на вашей большой кровати спать не могла — призраки ваших красавиц ну так и толпились, понимаете…
После ужина обнаружилось, что кураж, дававший ей силы, прошел.
Там, на обочине, остались белые одуванчики; женщину, оставшуюся в горящем здании, звали Хелена Торка. «Если ведьма, не подвергшаяся инициации, во многом сходна со мной и с тобой… то инициированную ведьму сложно считать человеком. Ни мне, ни тебе никогда не понять ее. Так рыбе, живущей в глубинах, не постигнуть законов огня…»
— Ивга, ты меня слышишь?
Она сжала зубы. Ей до слез жаль было Хелену Торку… и кого-то еще. Невыносимо жаль.
— Терпи, Ивга. Мне тоже грустно.
— Она… покончила с собой?
Пауза.
— Ей просто стало незачем больше жить. Ее театр, ее ученицы…
— Почему?!
— Ведьмы, Ивга. Никто не понимает, почему благополучные девочки, полностью отдающие себя искусству… любимые и любящие девочки вдруг идут против всего, что было для них свято. Убивают учительницу, сжигают… он ведь так дотла и сгорел, Ивга. Теперь когда еще восстановят…
— Но ведь Торка тоже была…
— Ведьмой. Да. Я не смогу объяснить тебе, почему Торка всю жизнь… почему она предпочла умереть, но не сделаться действующей ведьмой. То есть я, конечно, пытаюсь понять… но не могу, Ивга.
— «Так рыбе, живущей в глубинах, не постигнуть законов огня»?
— Да… Ты в школе хорошо училась? С такой-то памятью?
— Плохо… Я еле до седьмого класса… Мне плохо.
— Понимаю… Потерпи.
— Не отвозите меня… Туда. Я одна боюсь…
— Боишься полчищ призраков? Моих любовниц?..
Ивга слабо улыбнулась.
Интересно, а он понимает, что именно заставляет ее бояться? Не просто расплывчатые страхи нервной перестрадавшей девчонки — себя она боится. Себя, той, которая отразилась сегодня в каких-то непонятно бездонных, совершенно нечеловеческих глазах нападающих… глазах ведьм. «Ни мне, ни тебе никогда не понять…»
Экран телевизора погас. Ивга лежала в кресле, утопив голову в мягких выпуклостях высокой спинки, и ей казалось, что она едет на автобусе. Едет в кресле через утренний лес, и стволы за окном до половины укутаны туманом. И за каждым стволом стоит, растворенная в тумане, неподвижная женская фигура…
Ивга всхлипнула.
Высокая каменная стена — и пропасть без дна. По зубчатому краю бредут люди — бредут, не видя друг друга. А потом срываются, оступаясь на кромке, или кидаются вниз, не выдерживая унылого пути…
И никто не долетает до дна. Оттуда, из пустоты, смотрят все понимающие, все повидавшие, бесконечно злые глаза девчонки с горячими бутербродами.
И лежит, свесив руку за каменный край, мертвая Хелена Торка…
Она вздрогнула и открыла глаза. В комнате было темно; телевизор мерцал красным огоньком, да бродили по шторам тени ветвей, косо подсвеченных уличным фонарем.
«У тебя нет выбора. Хуже будет, если тебя сожгут безвинно…»
Кто это сказал?!
Собственно, порядочный человек уже сегодня подал бы в отставку.
А он сидит, смотрит на чашку с остывшим чаем и мучает здоровой рукой и без того раздавленную сигарету. Пытаясь забыть последние слова Хелены Торки: «Спасибо, Клавдий… Вы были добры…»
Если бы он не был добр… Если бы он не был так по-глупому добр, Хелена осталась бы жива. И театр, возможно, не сгорел бы; допусти такую промашку кто-нибудь из подчиненных — с каким удовольствием Клавдий размазал бы его по стенке. Но подчиненные выжидательно молчат; завтра утром позвонит герцог и траурным голосом поздравит с окончанием оперного сезона, а Клавдий сухо сообщит ему, что слагает с себя полномочия и просит отставки…
На минуту ему стало почти весело. Он представил себе паузу в телефонной трубке… И выражение лица герцога представил тоже. И каким ледяным будет ответ… согласие. Потому что герцог, конечно же, согласится…
«Спасибо, Клавдий, вы были добры…»
Он сжал лицо ладонями. Хелена, Хелена… «Вы были добры…»
Все. На этом его доброта заканчивается; можно сколько угодно фантазировать об отставке, о море, о теплой Рянке… Кто-кто будет в восторге, так это Федора. «Клав, оставайся с нами. Ну чего тебе еще надо?!»