Шрифт:
Доедали на ходу, убегая в сторону восхода, туда, где громыхал фронт, где была Россия. Дорог избегали, пробираясь через леса и болота, раз, переплывая через неширокую, но быструю и глубокую реку, чуть не утопли. Конечно, простыли все, хлюпали носами и надсадно кашляли. Лишь через пять дней пути, совершенно измученные и истерзанные, вышли в расположение красных.
Красноармейцы шестой кавбригады, поймавшие трех заросших, до невозможности грязных «польских крестьян», отконвоировали их в штаб.
— Мы работники Чрезвычайной Экспертной комиссии, откомандированные на Западный фронт из Москвы, — представился Мишель, хоть не было при нем никаких документов.
— А чего ж с той стороны пришли, да притом ляхами вырядились? — подозрительно спросили в особотделе.
— Видите ли, товарищи, мы такие же, как вы, преданные пролетариату и революции бойцы, а переоделись, дабы сбежать из польского плена, — пытался объясниться Валериан Христофорович. Но его не слушали.
— А чего тогда делали на передовой?
— Да говорят же вам, требуху вам в глотку, якорь — в печенку, что свои мы! — рявкнул Паша-кочегар.
И верно, так ругаться могли лишь свои.
— Коли этого вам мало, — сказал Мишель, — справьтесь относительно нас в ЧК. Моя фамилия Фирфанцев...
Всю обратную дорогу Мишель молчал, думая о чем-то своем.
— Вы что ж, милостивый государь, кукситесь, да ведь мы живы остались! — тормошил его Валериан Христофорович.
— Живы, — кивал Мишель, — да ведь какой ценой?..
И, уже подъезжая к самой Москве, сказал:
— Я буду вынужден доложить рапортом об обстоятельствах побега.
— Неужто про все скажете? — ахнул Валериан Христофорович.
— Так точно — про все, — кивнул Мишель.
Паша-кочегар резанул по нему глазами.
— Да зачем же так, голубчик, да ведь чего было, того уж не воротить, остались живы и ладно. Ведь война, — запричитал Валериан Христофорович. — Ведь не по своей воле мы туда попали... Да кабы не та одежда с едой, мы в теперь вряд ли живы были.
— Наверное, — согласился Мишель. — Но смолчать было бы подлостью.
— Чистеньким остаться желаешь, господин хороший? — сказал вдруг матрос.
Мишель вспыхнул:
— Я ничуть не хочу обелять себя или перекладывать вину на других, отчего прошу считать, что побег замыслил я и относительно одежды и еды приказ тоже отдал я, за что сам, коли придется, и отвечу!
И хоть было Мишелю за те слова невыносимо стыдно — ведь понимал он, что матросу жизнью обязан, — но для себя все уже решил.
— Эх! Глупы вы, ей-богу, хоть и благородие! — покачал головой Паша-кочегар, — Творите, чего сами не ведаете! Но коли так, коли вам удержу нет — пишите чего хотите, да только после не жалуйтесь!..
На том и порешили.
А ведь прав оказался кочегар — зря Мишель правды искал, а как нашел — так уж не возрадовался!..
Глава 31
Комнатка была маленькая, окна грязные, с примитивным решетчатым узором.
— Ну и вляпался же ты, парень! По самое не хочу!
Погодите, он, кажется, это уже слышал! Причем не так давно...
— Такой заслуженный человек, а ты его — ножичком.
И это было!
А вот то, что было дальше, того раньше не было! Потому что разговор пошел иной.
— Вот эти отпечатки пальцев были сняты с рукояти ножа, которым был убит потерпевший.
Отпечатки ваших пальцев!
Вот эти — с ручки входной двери...
Эти — со спинки кресла, на котором сидел убитый...
Эти — со стола...
Со стакана...
С тарелки...
С другой...
С третьей...
С вилки.
С еще одной...
И еще другой...
Запираться было бессмысленно.
Хоть Мишель-Герхард фон Штольц запирался, как только мог. Вследствие чего улики лишь множились.
— Кровь на вашей одежде и на подошвах ботинок совпадает группой крови с группой крови убитого.
Отпечаток, обнаруженный на полу на месте преступления, размером и рисунком на подошве соответствует размеру и рисунку подошвы вашей обуви.
Вас видели вблизи места преступления, возле киоска, где вы покупали коньяк, найденный на месте происшествия, с вашими «пальчиками» на стекле.
И видели после, когда вы заявились с соучастниками на место преступления, взломав опечатанную дверь...