Патрик узнал его голос это был официант из итальянского ресторана на Семнадцатой улице.

— Ну, так что насчет Висконсина?! — не унималась Мэри. — Я, между прочим, хотела провести уик-энд в твоей квартире, пока ты летаешь в Висконсин, чтобы просто попробовать…— Она расплакалась.

— А что насчет Висконсина? — спросила Патрика несколько запыхавшаяся Энжи.

— Я лечу туда первым утренним рейсом. — Больше Уоллингфорд ничего ей говорить не стал.

А из автоответчика тем временем раздался совсем другой голос — видимо, одна из сотрудниц редакции отняла у Мэри мобильник, когда та захлебнулась в слезах и в соплях.

— Скотина ты, Пат! — кратко сообщила она Уоллингфорду, и он тут же представил себе ее лицо, облагороженное скальпелем пластического хирурга. С этой редакторшей он когда-то мотался в Бангкок — тогда, правда, лицо у нее было значительно моложе.

— Ха! — победоносно вскричала Энжи, которой наконец удалось завалить их обоих, приведя в несколько непривычное для Уоллингфорда положение «на боку». Ему было немного больно, но гримерша только набирала темп — ее рычанье превратилось в сладострастный стон.

Когда автоответчик среагировал на следующий звонок, Энжи в экстазе саданула пяткой Патрику по спине, по-прежнему удерживая его в позиции «на боку» и громко похрюкивая от удовольствия. Печальный женский голос спросил похоронным тоном:

— Скажите, моя девочка у вас? Чем ты там занимаешься, доченька? Перестань сейчас же, детка! Ох, Энжи, Энжи! Сердце разрывается!..

— Господи, мама… — но Энжи не хватило воздуха. И стон ее опять превратился в рычанье, а рычанье в львиный рев.

«Уж больно громко она кончает, — подумал Уоллингфорд. — Соседи еще, чего доброго, решат, что я тут кого-то убиваю… Да и в Висконсин собираться пора…» И тут Энжи, резко повернувшись, оказалась на спине, а ее нога каким-то непостижимым образом — ведь за все это время они ни разу не расцеплялись — воздвиглась ему на плечо. Патрик попытался поцеловать девушку, но мешало ее высоко задранное колено.

А мамаша Энжи продолжала тем временем монотонно и довольно ритмично причитать. Потом автоответчик вдруг издал какой-то странный звук, словно он тоже испытывал оргазм, и Уоллингфорд так и не услышал, когда именно мать Энжи повесила трубку: последние звуки ее рыданий были полностью заглушены истошными воплями самой Энжи. Даже во время родов так не орут, предположил Патрик (тут он, конечно, ошибался); даже Жанна д'Арк, наверное, так не кричала в пламени костра… Наконец Энжи затихла. На мгновение она замерла, как будто ее хватил удар, а потом начала дергаться, толкаться, вырываться. Ее волосы хлестали Уоллингфорда по лицу, тело резко выгнулось, как у взбрыкнувшей лошади, ногти впились ему в спину…

«Ничего себе, — думал Патрик. — Она не только орет, когда кончает, но еще и царапается!» Он хорошо помнил, какой была юная, незамужняя Кристал Питни. На всякий случай, чтобы Энжи ненароком не выцарапала ему глаза, он прижался лицом к ее горлу. Честно говоря, он уже опасался следующей стадии ее оргазма — у этой девицы, похоже, был сверхчеловеческий запас сил. Беззвучно, не издав ни стона, ни вздоха, она снова выгнулась дугой и сбросила его с себя; он съехал на бок, потом перевалился на спину, но, что удивительно, при этом они так и не расцепились! Казалось, они срослись друг с другом, образовав новый вид живой материи. Патрик чувствовал, как бьется ее сердце, как ходуном ходит вся ее грудь, однако же, она не издавала ни звука и, похоже, даже не дышала.

И вдруг он понял: да ведь девчонка и впрямь не дышит! Только этого не хватало: вопит, царапается, да еще и сознание теряет! Уоллингфорд поднапрягся, высвободил правую руку, спихнул Энжи с себя и только тут понял, что она подавилась жвачкой — лицо у нее посинело, темные глаза закатились под лоб, так что видны стали только белки. Он подхватил ее здоровой рукой под подбородок, а культей что было сил врезал ей под дых — этакий хук без кулака. И сразу почувствовал резкую боль, как в первые дни после трансплантации — боль ударила снизу, от локтя к плечу и шее. Энжи закашлялась, и жвачка вылетела у нее изо рта.

Телефон зазвонил, когда перепуганная девушка лежала у него на груди, сотрясаясь от рыданий и хватая ртом воздух.

— Чуть не загнулась! — с трудом проговорила она. Патрик молчал, думая, что у нее все еще продолжается оргазм, и тут включился автоответчик. — Помирала и кончала, бывает же такое! — прибавила Энжи.

В этот момент из автоответчика донесся новый голос, сопровождаемый грохотом городской подземки — металлическим лязгом и дребезжанием колес. Отец Энжи, транспортный полицейский, обращался к любимой дочурке:

— Энжи! Ты что, мать в гроб вогнать хочешь? Она уж и есть перестала, и к мессе не пошла… — Налетевший поезд заглушил причитания полисмена.

— Это папа, — ритмично двигая бедрами, сообщила Энжи Уоллингфорду. Они по-прежнему были нераздельны — вечная пара, божок и богиня, символизирующие смерть от наслажденья.

Энжи опять закричала, и телефон почти сразу зазвонил в четвертый раз. «Интересно, который теперь час?» — подумал Патрик и, взглянув на свой электронный будильник, увидел, что циферблат залеплен чем-то розовым. Походило на кусок легкого, но оказалось, это всего лишь чуингам с ягодным вкусом. Сквозь розовую пленку слабо просвечивали электронные цифры, придавая жвачке вид живой плоти.