Гульназ некоторое время невидяще смотрела на свое мутное отражение в жирном оконном стекле (окна в общаге мыли в ноябре, когда ждали московское начальство ко Дню милиции, да так и не дождались). Потом сказала:

— Марсель, делай как считаешь нужным. Только где мы жить будем?

Комбат тоже об этом спросил. Сначала, конечно, орал, заставляя трепетать торчавшее в углу знамя сводного полка, потом сворачивал могучий кукиш и грозил, что вот чего ты теперь получишь, а не боевые, потом предполагал, что когда очко на минус уходит, это на самом деле не лечится. Потом спросил.

Марсель пожал плечами и сказал:

— Найду.

Просто не хотел пока думать, где найдет приют веселая семейка, состоящая из безработного мента, его вечно хворающей, да еще кормящей жены и двух разнополых, как они это называли, и очень разновеликих (восемь лет разрыв — не шутка) детишек.

Комбат посмотрел-посмотрел на него, вздохнул и вполголоса произнес:

— Марсель, ходатайство о возвращении тебе капитана на рассмотрении у министра. Не могу ускорить, понимаешь?

— Надо мне этого капитана, — буркнул Закирзянов. И заорал: — Ты вообще знаешь, что происходит там? Что мы врагами стали?! Что татар скоро, как черных, на каждом углу гасить будут?! Это что, шутки, да?!

— Знаю! — заорал комбат и тут же сбавил тон. — Не ори. Знаю. А ты думал, по-другому будет? Им сказали — они делают. И будут делать. А ты уйдешь — вообще bik aibat [5] будет. Ты уйдешь, я уйду. Из ваших, вон, Серый уйдет, Вован, Русый твой залечится и свалит. Зашибись будет, да?

Марсель дернул плечом и промолчал.

Комбат встал из-за стола, сделал привычный шаг влево, шаг вправо — на большее кабинет не был рассчитан — и сказал:

— Короче, Марсель, предложение такое. Просьба даже, не предложение. Весь чеченский отряд переведен в личное распоряжение министра. Ну, Криштофовича. Так что уволить тебя все равно никто не уволит — сам понимаешь, что будет, если ты умудришься на министра с этой бумажкой выйти, — комбат махнул рукой в сторону рапорта. — Я так понимаю, в течение недель двух-трех отряд все-таки распустят: вроде истерика эта уляжется скоро. Мне в министерстве сказали. Так вот, я думаю, сразу после тебе звание вернут. Этот пидор из прокуратуры уволился, челюсть у него зажила, дело против тебя закрыли. Все решим. Да не кривись ты, слушай. Сейчас важное скажу. Слушай. Я тебе обещаю, вот сейчас слово даю, что до конца года ты получишь квартиру.

— Откуда? — небрежно усмехнулся Закирзянов.

— Да достраивается тут один дом в Клыках. Был на Минюст рассчитан, но сейчас начальство с ними как бы поссорилось. И нам вроде должно что-то обломиться. Трехкомнатную не обещаю, но двухкомнатная будет. Честно. Бляха, и мне не веришь, да?..

— Да верю я, Гафурыч, верю. Да кабы только от тебя все зависело… Ладно, спасибо. Пойду я.

— Рапорт забери, — попросил комбат.

В тот же вечер всех Шелковских собрали в министерстве и после короткого инструктажа разбросали по КПМ и райотделам на административной границе Татарстана. Закирзянову и Иванькову досталась точка на стыке Нурлатского района и Самарской области.

Откровенно говоря, капитан Кириллов никаких проблем не ждал, как минимум, до Пестречинского района, примыкавшего к Казани — по карте километров 150. И на подходах к первому татарскому КПМ велел сбавить скорость, скорее, из вежливости. А также из опасения, что наверняка дрыхнущие гаишники, разбуженные грохотом колонны, начнут беспорядочно метаться и, например, угодят под технику. Это в лучшем случае. Опыт сотрудничества с дорожными инспекторами в условиях, близких к полевым, Андрей получил давно — и оказался тот беспросветно негативным. Поэтому капитан пообещал себе быть предельно вежливым, тихим и подторможенным. Во избежание. Впрочем, и инструктаж он выслушал с предельным вниманием — несмотря на то, что каждый из слетевшихся со всех сторон начальников говорил, в принципе, одно и то же, наводя на личный состав обморочную тоску.

Лицо старлея, подошедшего к головному бронетранспортеру, показалось Кириллову знакомым. Наверное, только показалось — сроду он в Татарии не был, с тамошними ментами пересекался по такой касательной, которую можно и не считать, — в том числе и Чечне, откуда три дня назад выдернули Кириллова вместе с его отрядом. Наверное, облачение давало ложную подсказку: встречающий был не в традиционной униформе со светоотражающей аббревиатурой «Дай, пожалуйста, стольник», а в камуфляже, жилете с «разгрузкой» и при пистолете-пулемете «бизон».

Капитан легко спрыгнул с брони и зашагал к старлею, включая самую обаятельную из своих улыбок. Козырнул первым и, без особого усилия перекрикивая незаглушенные дизеля, сообщил:

— Принимайте гостей, начальник. Прибыли, понимаешь, в ваше распоряжение — крепить оборону и обеспечивать национальную безопасность.

Старший лейтенант, без выражения глядя на него, что-то беззвучно сказал.

— Прости, не слышу, — извиняющимся тоном заорал Андрей.

Старлей, все так же скучно глядя на капитана и не снимая рук с висевшего на животе «бизона», двинул пальцем в сторону головной машины, а потом той же рукой изобразил закрывающуюся пасть.

Кириллов начал злиться. Во-первых, не так уж громко стучали дизеля. Во-вторых, полковник два раза повторил, что колонна должна выйти на исходную к семи утра. Так что любую задержку пришлось бы компенсировать форсажем и нервотрепкой по пустякам. Наконец, это просто хамство — объясняться со старшим по званию знаками! Причем, если бы капитан не смотрел на руки татарского мента, он бы просто этих знаков не увидел. И что тогда?

Ладно, разбудили человека зря, стольник, очевидно, не дадим — вот он и злится, решил Кириллов и заорал, все так же лучезарно улыбаясь: