— Постойте, — перебил стенания директора Караваев, — почему же его все-таки забрали, вы уверены, что он нормален?

— Как за себя самого отвечаю! Зачем забрали, не знаю. Может, для опытов…

— Для каких опытов? — изумился Караваев.

— Да разное про этот Монастырь рассказывают… — замялся директор.

— Для опытов?! — переспросил Караваев. — Ах, мерзавцы!

Директор молча переминался с ноги на ногу.

— Хорошо. Идите, — строго сказал Караваев, — я разберусь, если он там, мы его вам вернем. Найди-ка мне Разумовского, — попросил он секретаршу.

Через полчаса появился Разумовский.

— Слышали, что у нас случилось? — с ходу начал Караваев. — Учителя истории из этой злополучной школы забрали в Монастырь.

— Я знаю, — спокойно ответил Разумовский.

— Знаете и молчите! — разозлился Караваев.

— А о чем докладывать? Насколько мне известно, этот парень — Тузов — пытался перелезть на территорию больницы, к тому же он психически нездоров. Так, во всяком случае, мне сообщил главврач.

— Психи сами в психбольницы не отправляются, тем более через стену, — резонно заметил Караваев.

— Возможно, вы и правы, — ответил Разумовский, — но у меня именно такая информация.

— Меня удивляет ваше спокойствие! — запальчиво заявил Караваев. — Пропадает молодой специалист, человек, нужный городу, и никого это не волнует. Как? Почему? Говорят, для опытов. Для каких опытов?! Это же произвол! Сейчас не тридцать седьмой год…

— Неужели так и говорят? — переспросил Разумовский.

— Именно! Я сейчас же отправляюсь в Монастырь и, пока лично не увижу этого парня, оттуда не уеду.

— Но ведь вы не психиатр, — заметил кагэбэшник.

— Уж я нормального от ненормального отличу, — веско сказал Караваев. — Побывал я в Монастыре, посмотрел на царящие там порядки и не удивлюсь, если эти горе-докторишки действительно похищают людей для опытов.

— Сегодня ездить не стоит, — сообщил Разумовский. — Ни главврача, ни заместителя на месте нет, а без них вас туда даже не пустят.

— Когда же они будут?

— Завтра с утра и поедем. Вместе.

— Именно вместе, — Караваеву понравилась эта идея, — вы сами посмотрите, что там творится.

«Вот и появился повод отомстить за „горячий прием“, — злорадно думал Караваев, — а то ведь каковы негодяи, шутки надо мной шутить вздумали».

Весь следующий день после удивительного рассказа Владимира Сергеевича Олег размышлял об услышанном, «Неужели все это правда? — думал он. — С другой стороны, зачем ему меня обманывать? А может быть, он обыкновенный больной, и все услышанное мной — параноидальные фантазии? Но тогда непонятна игра, затеянная главврачом. Зачем, скажем, впутывать меня?».

С Владимиром Сергеевичем Олег почти совсем не разговаривал, только под вечер знаками попросил показать, где находятся микрофоны подслушивающего устройства. Владимир Сергеевич только пожал плечами. Так и пребывал учитель истории в недоумении.

А ночью, когда Олег, истомленный ожиданием продолжения рассказа, долго ворочался, кашляя, и уже почти начал засыпать, его окликнул тихим голосом Владимир Сергеевич:

— Я сегодня почувствовал, что ты мне не поверил.

— Видите ли, — сказал Олег, — все это так странно…

— Я, будь на твоем месте, тоже не поверил бы, — перебил его прорицатель. — Но правда, как известно, иной раз бывает невероятнее вымысла. Впрочем, скоро убедишься, что я тебя не обманываю. О твоей персоне стало известно первому лицу в этом городишке. У него свои счеты с Монастырем, и завтра с утра он приедет тебя выручать, а этого как раз мне и надо. О том, как нужно себя с ним вести, мы еще поговорим, а пока я продолжаю свой рассказ, если ты, конечно, не возражаешь.

Олег, естественно, не возражал.

— Так вот, — продолжая прерванный рассказ, начал Владимир Сергеевич, — я уже говорил, что меня перевели в МУР.

Надо сказать, что после женитьбы и появления дочери у меня вроде бы пропал дар прорицания. Я перестал чувствовать мысли окружающих, отупел в этом смысле, что ли. А о каких-либо видениях или общении с тенями и говорить не приходилось.

Я поразмышлял над этим и решил, что проза жизни атрофировала мой дар. Как ни странно, я этому даже обрадовался. Жить стало не в пример спокойнее. Я делал карьеру.