— Сеньор, это я, Педро. Это я привел этого парня! Он знает, как зовут того гринго!

— Отлично! — отреагировал Кабреро.

Уэлдон слегка поклонился.

Кабреро постукивал по столу пухлой ладошкой, которая, если ее вытянуть во всю длину, фактически не имела углубления между костяшками пальцев. В детстве он, должно быть, был очаровательным, хрупким маленьким мальчиком, но с тех пор довольно сильно раздобрел. Его щеки округлились и заплыли жиром, а глаза просто в них тонули. Жилет едва сходился на животе, рукава пиджака чуть не лопались, обтягивая руки. Он выглядел круглым, цветущим и таким надутым, что походил скорее на воздушный шар, чем на человека.

— Вы знаете этого американца? А сами — американец? — поинтересовался Кабреро.

— Конечно, — кивнул Уэлдон. — Того американца зовут Уэлдон.

— Зачем же, — полюбопытствовал глава игорного дома, потирая руки, — вы выдаете мне своего соотечественника? Он что, ваш враг?

С улицы по-прежнему доносились шум и крики, которых не могли заглушить даже толстые стены.

— Между нами, у меня с ним свои счеты, — усмехнулся юноша.

Кабреро продолжал потирать руки:

— Ваших дел я не знаю, но, полагаю, вы хотите расквитаться с ним?

— Хочу.

— Тогда, если он скроется, где мне его искать?

— Но куда ему деться, если вся городская полиция за ним охотится?

— Всякое бывает, — уклончиво заметил Кабреро, прикрыв глаза. — Я человек занятой, у меня очень мало времени. Где мне искать этого гринго?

— Здесь, — сказал Уэлдон.

— В моем доме?

— Да.

— Где же?

— Здесь, — повторил молодой человек.

Кабреро широко раскрыл глаза и выдохнул:

— О Господи!

— Уэлдон — это я, — спокойно объяснил американец. — Я честно выиграл у вас в рулетку четыре тысячи. Потом проиграл четыре тысячи и еще тысячу. За вашей спиной находится сейф.

Кабреро изменился в лице, но не успел ответить, так как в дверь постучали:

— Сеньор! Сеньор! Этот чертов американец смылся!

— Убирайся вон, болван! — крикнул владелец игорного дома.

Послышались удаляющиеся шаги.

— Тут нечего долго раздумывать, — заметил молодой человек. — Вы знаете, что нужно делать.

Спокойно, не мигая, как змея, мексиканец уставился на американца. В руках парня не было оружия, однако Кабреро не торопился выхватывать свои револьверы. За его спиной находилась кнопка, и он мог бы нажать на нее, откинувшись назад. На полу была еще одна кнопка, на которую он мог бы наступить ногой.

Ну нажмет он на эти кнопки — в дверь ворвутся его подручные. А дальше? Однако в его положении раздумывать некогда. Наступив на кнопку, утопленную в полу, Кабреро одновременно откинулся спиной к стене. Где-то в отдалении тихо прозвенел звонок. Мексиканец внимательно следил за выражением лица посетителя. Тот и бровью не повел:

— А теперь откройте сейф.

— Конечно!

Кабреро вынул ключ из кармана, вставил его в замочную скважину большого сейфа и повернул. Дверца с легким скрипом отворилась.

— Пять тысяч, — напомнил Уэлдон очень тихо, будто он присутствовал на церемонии погребения одного из друзей и опасался резким словом нарушить покой усопшего.

— Пять тысяч, разумеется, — вежливо отозвался Кабреро и отсчитал деньги хрустящими новыми стодолларовыми банкнотами в американской валюте. Положив пачку денег на стол, похлопал по ней ладонью.

— Будете пересчитывать, друг мой?

— Спасибо, — отозвался Уэлдон. — Я пересчитал их в тот момент, когда вы складывали пачки. Можете снова закрыть сейф.

Физиономия Кабреро прояснилась и порозовела. Он с готовностью повиновался.

— А теперь, сеньор Кабреро, от вас требуется небольшая расписка следующего содержания: «Я, Мигель Кабреро, жульническим способом используя тормоз в колесе рулетки, обыграл Лоримера Эверетта Уэлдона на пять тысяч долларов. Сегодня я вернул этому джентльмену его деньги».

Кабреро сложил на столе свои пухлые ручки, угрюмо уставившись на них. Снаружи, в коридоре, послышались очень слабые звуки, но он знал, что они означают.

— Ну, что ж, — пробормотал мексиканец и вытащил лист бумаги, авторучку с толстым, гибким пером.

Удивительно, что при очень маленьком росте Кабреро писал огромными буквами и расходовал много чернил. Он писал бегло и все время энергично стряхивал чернила с пера на пол, который и так уже весь был ими забрызган. Затем взял лист чистой промокательной бумаги, приложил его на только что написанное и с любопытством всмотрелся в то, что на ней отпечаталось. Каждая буква отчетливо запечатлелась на промокашке, а строки на бумаге посветлели, сделались светло-голубыми.