В результате изменения состава атома образуется новое вещество — то есть сбывается вековая мечта алхимиков — превращение одного элемента в другой!

— А теперь, — продолжал Уоллис, — вас, наверное, не удивит, что при каждом расщеплении атома высвобождается некоторое количество энергии — поскольку атом постоянно ищет более стабильного и менее энергетического состояния. Понимаете?

— Конечно.

— Вот в этой кирпичной глыбе у нас заключено шесть тонн каролиния, пятьдесят тонн оксида урана и четыреста тонн графитовых блоков… и все это производит поток невидимой энергии, прямо у нас на глазах.

— Каролиний? Впервые слышу.

— Это новый искусственно созданный элемент, произведенный бомбардировкой ядер. Период полураспада составляет семнадцать дней — и за это время он теряет половину запаса энергии.

Я снова посмотрел на эту неописуемую глыбу кирпичей — кто бы мог подумать, что там ТАКОЕ содержится! И подумал: что если все это правда — то, что говорил Уоллис об энергии внутри атомного ядра?

— И для чего же предназначена эта колоссальная энергия?

Он вернул очки на нос.

— Три широких области применения. Во-первых, в качестве компактного источника энергии, для двигателя и электростанции на атомных подводных джаггернаутах, которые месяцами не поднимаются из глубин океана, для высотных сверхскоростных бомбардировщиков, способных десятки раз облетать землю вокруг в области стратосферы, без необходимости приземления или дозаправки в воздухе — ну и так далее.

Во-вторых, мы используем реактор для облучения материалов направленным потоком. Можно применить побочный продукт расщепления урана для превращения других материалов — правду сказать, многое мы добываем специально для экспериментов профессора Геделя, чья работа ведется в строгой секретности, и даже я не знаю, чем он занят в настоящий момент. Да вот же они, перед вами — термосы на стойках…

— И, в третьих?

Взгляд его стал на секунду отстраненным.

— Ну, видите ли…

— Понятно, — изрек я за него. — Из атомной энергии может получиться прекрасная бомба.

— Конечно, предстоит решить еще несколько практических проблем, — затараторил он, благодарно улыбаясь, — Производство правильных изотопов в нужных количествах, синхронизация, безопасность… но вы только представьте себе результат — бомба, способная размести в пыль весь город с куполом — и способная при этом уместиться в одном чемоданчике.

И снова мы петляли по узким коридорам из бетона, пока, наконец, не вышли к главному зданию колледжа. Мы выдвинулись в коридор, обитый плюшем, с портретами выдающихся людей на стенах — вам, должно быть знакомы места такого рода: ректорские, приемные действительных членов и т. д. Короче говоря, мавзолей Науки! Мертвой, ороговевшей в панцирях черепаховых оправ очков и портфелей из крокодильей кожи, набитых диссертациями. Здесь тоже стояли солдаты, но уже более скромные. И здесь, в своем кабинете, нас ждал Курт Гедель.

Вкратце Уоллис поведал мне историю его жизни. Родился в Австрии, защитился в Вене, в области математики. Увлекся школой логического позитивизма, которую он там обнаружил (лично у меня никогда не оставалось время на философию), интерес его сконцентрировался на логике и основаниях математики.

В 1931-м, когда ему было двадцать пять, Гедель опубликовал свои тезисы, потрясшие научный мир — о некомпетентности математики.

Позднее он проявил интерес к модной тогда среди физиков теме взаимоотношений Времени и Пространства и произвел на свет несколько работ с рассуждениями о возможности путешествий во времени (На них-то, должно быть, и ссылался Нево). Вскоре под давлением со стороны Рейха он переехал в Берлин, где приступил к работе над военными заказами.

Мы подошли к двери с медной табличкой, на которой было запечатлено имя Геделя. Табличка была прибита недавно — на ковре я заметил мелкую бахрому опилок упавших со сверла.

Уоллис предупредил, что в моем распоряжении всего несколько минут и постучал в дверь.

Тонкий и высокий голос отозвался:

— Войдите!

Мы вступили в просторный кабинет с высоким потолком, роскошным ковром и дорогими обоями, а также столом, покрытым зеленой кожей. Когда-то это была солнечная комната — судя по огромному окну, ныне завешанному шторой. Окно выходило на запад — как раз напротив окон моего жилища.

Человек за столом продолжал писать, когда мы вошли, придерживая бумагу ладонью — не то закрывая написанное от нас. Это был невысокий, тонковатый мужчина болезненного вида с высоким беззащитным лбом: на нем был мятый шерстяной костюм. Лет ему, судя по всему, было за тридцать.

Уоллис шевельнул мне бровью:

— Чудной парень, — шепнул он. — Но большая голова.

Пустые книжные полки, ковер, заваленный тюками, рассыпавшиеся стопки журналов — преимущественно на немецком. В одной из связок я разглядел лабораторное оборудование, а также пробирки с различными материалами, и в одной из них я разглядел такое, отчего у меня сердце забилось чаще!