Он ухмыльнулся.

— В таком случае вынужден потребовать прибавки к жалованью.

— Проси чего хочешь, — с жаром ответила обольстительная графиня. — Пока ты служишь мне, я готова отдать тебе все, что у меня есть.

— Великолепно, — заключил он, проследив за ее взглядом, прикованным к пульсирующему живому утесу. — Вот мы и договорились.

— Как ты думаешь, мои гости не заскучают, если я их брошу на несколько дней? — прошептала она, не в силах оторвать глаз от захватывающего зрелища.

— Ты не можешь допустить скандала, mon chou [9] — осторожно заметил он, с удивлением обнаружив, что начал проявлять искреннюю заботу об этой женщине, будто та была слишком беззащитной перед лицом собственных необузданных страстей. Самое парадоксальное заключалось в том, что голос разума первым заговорил именно в нем, человеке, которому был неведом иной образ жизни, кроме откровенного распутства. — Впрочем, — успокоил ее Кит, — сегодня ночью они тебя наверняка не хватятся. А теперь, будь добра, приподнимись чуть-чуть, и мы положим вот эту подушку тебе под попку.

При звуке ласкового, но повелительного голоса Анджела вновь ощутила беспокойное пульсирование между ног. Этот необычный голос словно околдовывал ее, будя в ней плотские желания. И когда, послушно приподнявшись, она почувствовала под собой подушку, над ее ухом раздалось успокаивающе и властно:

— Вот хорошая девочка, просто умница.

Теперь она была готова выгнать из своего дома всех гостей до единого, лишь бы этот человек дал ей все то, чтом обещал сейчас его волшебный голос.

Он помог ей поудобнее устроиться на подушке, обшитой кружевом. Затем его теплая ладонь раздвинула ее ноги и ловко извлекла из недр прекрасного тела золотой шарик.

— Я найду еще один, и ты как-нибудь попробуешь носить их в себе, хотя бы во время чаепития, — пообещал Кит, кладя влажный шарик на стол у кровати. — А я посмотрю, как ты кончишь, в то время как мы вместе будем пить чай.

— Но потом будешь ли ты со мной? — Тембр ее голоса волнующе изменился.

— Конечно. Я и приехал в Истон затем, чтобы позаботиться о тебе. Я готов наполнить тебя… счастьем, и именно поэтому нам так нужна эта вещица, — поднял он голландский колпачок. — Вот, смотри, сейчас мы поставим его на место…

И Кит неторопливо принялся за дело.

Откинувшись на подушки, как изнеженная гаремная красавица, Анджела чувствовала себя так, будто попала в фантастический мир, где нет ничего, кроме сластолюбия — безграничного и откровенного. Это ощущение было настолько острым, что она ничего не могла сказать своему партнеру, каждое движение которого поражало уверенностью и ловкостью.

— Вижу, ты уже готова к действию, — заметил он. Его пальцы были покрыты сочившейся из нее перламутровой влагой.

— Вставляй же колпачок. Что ты медлишь? — застонала она, не чувствуя ничего, кроме толчков, все сильнее сотрясавших ее тело.

— И ты даже согласна смотреть на то, как я это делаю?

Она молчаливо кивнула, едва не сходя с ума от нетерпения.

— И что же будет после, миледи?

— После ты займешься со мной любовью. Быстрее же, быстрее… Или дай мне колпачок, и я сама расположу его как надо. — Теперь ее уже не беспокоило то, что эта сцена может показаться не очень привлекательной.

— Ничего, я справлюсь. Ты столь нетерпелива, что можешь сделать что-нибудь неправильно, и тогда у тебя под сердцем появится мой ребенок. — Его голос понизился до хриплого шепота. — Но ведь нам с тобой это совсем ни к чему. Или ты считаешь иначе?

По ее коже пробежал нервный озноб. Желание становилось диким, невыносимым. Анджелу передернуло.

— Ты не останешься со мной, — обреченно пробормотала она, и ее голубые глаза заволокло страданием.

— Откуда тебе знать? — Его глубокий голос выдавал высшую степень возбуждения, граничившего с сумасшествием.

— Нет, не останешься… — вырвался из ее горла шепот агонии.

Жалобные слова Анджелы как ножом полоснули его сердце.

— Тише, милая, — попытался Кит успокоить ее. Погоня за удовольствиями слишком долго была для него смыслом существования, чтобы мелькнувшая в его голове безрассудная мысль смогла там надолго задержаться. — Это всего лишь игра.

Однако ей требовалось нечто неизмеримо большее — этой красивой женщине, которая до сегодняшнего дня рассматривала вожделение как чувство простое и приятное, но никогда — как прелюдию отчаяния.