Перчатки она зажала в кулаке. — И я вижу, что он прав. Он прекрасный человек. Нежный. Любящий, необыкновенный, ему многое пришлось пережить, и все из-за того, что он такой внимательный. Он заботился о Елене Уивер, а она его неправильно поняла. А когда Ленни отказался спать с ней, она пошла к доктору Каффу со своей жалкой ложью… Неужели вы сами не убедились…

— Он был у вас этой ночью? — спросила Хейверс.

Заколебавшись, девушка остановилась:

—Что?

— Этой ночью вы были вместе?

— Я… Нет. Ему надо было поработать над лекцией. А еще он пишет работу, — голос ее больше не дрожал, наоборот, окреп, — он сейчас изучает трагедии Шекспира. Это диссертация о трагических героях. Он считает их жертвами своего времени, в гибели которых виноваты не их собственные изъяны, а общество. Это очень смело, ярко. Он работал вчера ночью и…

— Где? — спросила Хейверс.

На секунду девушка сникла. Она молчала.

— Где? — повторила Хейверс.

— Он был дома.

Он сказал вам, что был дома всю ночь? Кэтрин еще сильнее сжала перчатки в руках.

Да.

— Может, он уезжал куда-нибудь? Может, хотел встретиться с кем-то?

— Встретиться с кем-то? С кем? С кем ему встречаться? Меня не было дома. Я вернулась очень поздно. Он не ждал меня у дома, не позвонил. Я звонила, но никто не брал трубку, но я решила, что… Ведь он встречается только со мной. Только со мной. Поэтому… — Она опустила глаза и попыталась натянуть перчатки. — Я была единственной.

Кэтрин бросилась к двери, еще раз обернулась, но не стала ничего говорить. Дверь осталась открытой после ее ухода. В чайную ворвался ветер. Холодный, сырой ветер.

Хейверс взяла чашку и подняла ее, салютуя вслед девушке:

— Удалец наш Ленни.

— Он не убивал, — сказал Линли.

— Да. Не убивал. По крайней мере Елену.

В Булстрод-Гарденз Линли приехал в половине седьмого, дверь ему открыла Пенелопа. Она держала малышку на руках, и, несмотря на ту же ночную рубашку и те же тапочки, волосы у Пенелопы были чистыми и лежали на плечах красивыми мягкими завитками. От нее исходил тонкий аромат пудры.

— Привет, Томми. — Она провела его в гостиную, где на диване лежали огромные фолианты, тесня собой гору чистых пеленок и пижамок, ковбойскую шляпу и игрушечный кольт сорок пятого калибра.

— Ты меня спрашивал насчет Уистлера и Рескина, и я сама заинтересовалась, — объяснила Пенелопа, кивнув на фолианты по искусству,—их споры уже вошли в историю искусств, а я за столько лет успела о них забыть. Уистлер был настоящим борцом. Не важно, что представляют собой его работы, — в свое время отношение к ним было противоречивым… вспомнить хотя бы знаменитую Павлинью комнату в Доме Лейланда [26] разве она не достойна восхищения?

Она устроила в белье гнездышко, куда уложила малышку, которая все это время весело булькала себе под нос и дергала ножками. После Пенелопа извлекла из груды на диване одну книгу и сказала:

— Вот здесь есть отрывок из протокола судебного заседания. Ты только представь, что в наше время какого-нибудь известнейшего искусствоведа обвиняют в дискредитации авторитета художника. Я и представить не могу, у кого хватит смелости на такие заявления. Послушай, что он сказал о Рескине. — Пенелопа открыла книгу и пробежала взглядом страницу. — Вот: «Я выступаю не только против злобной критики, но и против критики непрофессиональной. Я считаю, что если человек критик, то в первую очередь он художник».

Пенелопа весело засмеялась и отвела с лица прядь. Точно так же делала и Хелен.

— Представь, сказать такое о самом Джоне Рескине. Уистлер был смелым человеком.

— Он оказался прав?

— Мне кажется, он сказал это обо всей критике, Томми. Что касается живописи в частности, то впечатление от полотна зависит от образования и собственного опыта. А искусствовед, и вообще любой другой критик, пишет отзыв на основе исторического опыта прошлого, то есть как делали раньше, и, исходя из теории, резюмирует, что нужно делать сейчас. Все это замечательно: и теория, и техника, и традиция. Но что верно, то верно — чтобы понять творение художника, надо самому быть художником.

Линли присел на диван и увидел репродукцию «Ноктюрн в черных и золотых тонах. Фейерверк» в одной из книг.

— Я не силен в его творчестве. Знаю только его «Портрет матери».

— Как ужасно, когда потомки запоминают художника по таким серым работам, а не по этим, — поморщилась Пенелопа, — хотя я не права. «Портрет матери» хорошая академическая работа и по композиции, и по колориту, но в ней отсутствует ведущий цвет и мало света, а вот его картины с Темзой великолепны. Только посмотри. Какие они торжественные, видишь? Какой вызов темноте бросает он красками, как это смело — видеть в ночи не только черноту.